Личные, "интимные" дневники молодого солдата Великой Отечественной войны VII

12.05.45 г.
Мирная жизнь идёт полным ходом. Зарядка, утреннее построение, работа на мат. части, полёты, комиссии. Но всё же так хорошо, так легко и радостно на душе и на сердце! Погода аккомпанирует этим счастливым событиям. Ясное небо, жарко, иногда прохладный ветерок пошевелит волосы на голове и ласково потреплет по лицу.

Вчера купался в озере. Хорошо, но ещё холодно. Нырнёшь и сразу, не дыша (никак не вздохнуть), вылазишь. И лишь на берегу переводишь дух: «Ох, мать честная!»

Сашенька… Её в День Победы пьяную отодрал Герасимов. И вообще, она похудела, истаскалась, и в БАО говорят, что её все… кому не лень… Ну что ж, Сашенька, мои предсказания оправдались. Девочка пошла по рукам и стала такой же, как её подруга Маша. Забуду ли я когда-нибудь о ней? Вероятно, только тогда, когда найду, кому отдать своё сердце.

Вчера малость посидел с немочкой Ани. Подруга Эдит – та, за которой Вовка волочился. Ко мне эта Fraulein благосклоннее, чем к неудачнику Вовочке.

Вчера Сашка подарил мне гондон, что позволяет мне надеяться согрешить ещё разок, уже с этой Ани. Тем более что она лучше намного своей подруги, даже, можно сказать, хорошенькая.

14.05.45 г.
День чудесный. Сегодня прохладный приятный ветерок, но вчера и его не было. От жары ходил, как ошалелый. Да ещё Farrad (велосипед, нем. – Ред.) проворонил. Тут уж совсем ошалел! Купался… И на беду – вместе с Сашенькой… На ней был чудесный купальный костюм, как раз такой, как на многочисленных открытках и фотографиях «Strandfotos» («Пляжное фото», нем. – Ред.). Фигурка изумительная. Стройные прелестные ножки, узкие бёдра, изящная шейка.
Я смотрел – и сердце обливалось кровью. Хоть и подбадривал я себя: «Ничего, Юрик, она была твоя, ты её «драл»!» - нет, ничего не помогало. Сейчас она недоступна, и прелестна поэтому.

Видеть её, думать о ней – пытка. Но не искать встреч с ней, не вспоминать эту тонкую девичью фигурку – не могу. Вот где кошмар, вот где попался, Юрка! Вовка всячески заклинает меня вырвать из сердца эти «сентиментальности», но ничего не выходит.
- Балуешь ты девку этим, плюнь на неё, - говорит.
Но что сделать, когда не выходит?!

Или это от безделья, от моральной скуки. Тогда хоть за Йоханной поволочиться, но и это не выходит.

Тем более что с трепетом душевным я жду сифилиса. Вдруг у этой Эдит (мать её так!) не только гонорея?! Ой, кошмар!

Но яблони цветут, прохладная нега лунных вечеров и соловьи будоражат кровь и нервы. Природа властно требует любви, и сердце, как цветок к солнцу, тянется к нежным ручкам, милым глазкам, мягкой груди и губкам… - ко всем атрибутам «весенних вздохов». Чёрт возьми, кода же я получу возможность наслаждаться всеми радостями жизни?! Ох, надоело!

Хочется на волю! Там и Сашеньку забуду. (Только бы не проявился «сифон».)

17.05.45 г.
Жара. Лёгкий ветерок шелестит ветвями цветущих яблонь, каких-то фруктовых деревьев, кустами малинника. Я в одних брюках лежу между этими кустами – загораю. Должен был заниматься со стрелкачами (стрелки-радисты – Ред.), но занятия сорвались. И вот я, рискуя завалиться, бездельничаю. Жду Ани. Утром она с подругами мыла пол у нас в общежитии, я любовался её крепкой, чуть не богатырской, но всё же ладно и по-женски скроенной фигуркой, говорил ей: «Ych liehbe dich!» («Я люблю тебя!», нем. – Ред.) и с печалью слушал ответный смех, равнодушный и обидный.

Вчера вечером я сидел с ними в саду, убеждая себя, что изучаю немецкий язык, а к вечеру, когда хотел хоть немножко вознаградить себя за труды, она убежала. Буквально вырвалась и хохоча убежала. Бегает, между прочим, как лошадь. Топает.
И вот я лежу в аккуратных по-немецкому кустах, лежу и поминутно поднимаю голову, взглядывая на тропинку: не пришла ли?

Много бы нужно всего записать. О том, как лихо живёт один русский паренёк в форме польского сержанта на месте коменданта соседнего местечка, о том, как с блядями он разъезжает на паре сытых коней и катает нашего напившегося инженера. Нужно бы упомянуть о Сашеньке, которая спилась и влюбилась в Пиядина, о том, как я безуспешно кидаюсь на всех знакомых и незнакомых особ женского рода и как они незамедлительно оставляют меня одного. Кстати, это заставляет меня лишний раз убедиться, что я парень неинтересный. Много бы всего нужно записать. Но жара сморила, а главное – тянет Хани увидеть. Пойду, посмотрю, может быть, она где-нибудь здесь, на озере, или в саду вяжет.

19.05.45 г.
Прохладный, солнечный день. В пышных кронах деревьев заливаются соловьи, в зелёной раме камышей сверкает лёгкой рябью озеро. Тишина и покой. Ещё не совсем ушло утро, вата облаков только начинает пятнать бирюзу неба. Великолепный май!
Утром отлетали (наша эскадра), сейчас сижу, схемы для занятий черчу. По парку там и сям расположились фигуры: загорают, просто греются на солнышке. Работать не хочется.

Полежать бы без дела, без мыслей, на травке, под голубым светлым куполом, послушать соловьёв (или Хани).

Изредка над парком проревёт идущая на взлёт «пешка», в отдалении бухнет звук разрыва – наши тренируются.
Мирная жизнь.

Чуть не каждый день у нас собрания, заседания, бюро, долженствующие перестроить нас на мирный лад. Перестраиваемся. Ходят мрачные слухи, что наша часть попала в оккупационные войска. Ещё, значит, годика на два… Да, перспективочка!
Завожу словарь, учусь немецкому языку: «Ani ist meine Lererine!». Gut! («Ани – моя учительница! Хорошо!», нем. – Ред.).

27.05.45 г.
Солнечный день превращается в пасмурный. Ветер. Сначала с Вовкой, а потом один лежал во ржи, загорал. Сегодня – воскресенье. Через озеро от нашего дома летит музыка. Вальсы Штрауса сменяются плясовыми, а эти - лирическими немецкими песенками: «Mein kleinee Herz» («Моё маленькое сердце», нем. – Ред.) и что-то про «soldat’a». Вовка в наряде. Я лежал и мечтал об обещанной встрече с Hani. Сегодня неожиданно её подруга заявила, что «Hani liebe dich» («Хани любит тебя», нем. – Ред.). Ошарашенный, я аж сел на перила лестницы, но всё же догадался уточнить: «Fier Uhr ans Berlinischer Zeit?» («В четыре часа по Берлинскому времени?», нем. – Ред.) - и вот я уже жду этого «Zeit» («времени», нем. – Ред.). А она всё же хороша, diese Hani (эта Хани, нем. – Ред.)!

Все эти дни ходил хмурый в виду грандиозной взъёбки от комиссара. Бердников нашептал, что я слишком увиваюсь около немок, унижая тем достоинство Красной Армии. И комиссар так меня распотрошил, что дня три я вообще боялся произнести немецкое слово. Но сегодня, видя, как наша братва увивается вокруг них и что сам Бердников не считает унизительным фотографировать Hani, решился снова заняться этим. Лишь потихую. Что-то сегодня ждёт меня?

14.06.45 г.
Что это со мной сделалось? Острая, почти физическая боль пронизывает сердце (это буквальное, а не фигуральное выражение), когда я слышу, как взвизгивает Hani под руками наших азартных щупальщиков.

Достаточно мне узнать, что она улыбнулась кому-нибудь, – и я принуждён несколько раз прыгать в озеро с купальни, чтобы успокоиться.

Какая-то деревенская, пустая девчонка, а так завладела всеми мыслями, желаниями и сердцем. Паршиво так жить.

Сегодня она уехала в госпиталь (лечить триппер). Вчера вечером приходила в сад прощаться. Вовка говорит, что кому-то дала на прощание. И этого достаточно, чтоб я не мог ни о чём думать, не мог спокойно сидеть, заниматься. Словно палкой замутили устоявшуюся воду: в душе муть, всё крутится в беспорядке, перемешано и спутано. Ох и паршиво же!

Попробую чем-нибудь отвлечься.

Недавно ездил в Штадгард, километров 40 отсюда.

Был чудесный жаркий день. Наша полуторка, весело пофыркивая, выбежала из зелёной улицы посёлка, и побежали по бокам дороги зелёные поля, деревья, скирды соломы и домики. Несколько километров тянулась «просёлочная дорога» - мощёное шоссе, аккуратное, обсаженное деревцами. Но вот впереди – стройные ряды высоких тополей: асфальтированная трасса на Щецин. Машину перестало покачивать, мотор ровно запел на четвёртой скорости, в лицо ударил плотный тёплый ветерок. Скорость – шестьдесят километров. Назад мчатся жёлтые поля: «немецкий каучук» - растение, похожее на нашу куриную слепоту. С этих полей тянет медвяным запахом, слышен дружный гул пчёл. Шоссе пустынно и чисто. Изредка попадаются согнутые, измученные фигуры немцев: возвращаются назад беженцы. Тянут за собой повозки, тачки с барахлом. Старухи, маленькие ребятишки, старики – бредут под палящими лучами солнца. Выбоинами шоссе и стуком переключаемых скоростей в мелодию скорости ворвалось селение. Почти половина домиков цела. Бегают ребятишки, у домов сидят разодетые fraulein, и толстые frau важно передвигаются по улице. Кончилось селение, и снова медвяный запах поплыл с жёлтых полей и мотор запел свою песню.

Но вот впереди на поле несколько неприятных бурых пятен. Сгоревшие танки стоят со свороченными на сторону башнями, развороченными боками, уткнув хоботы пушек в землю. И вместо запаха мёда тянется густая, плотная вонь разложившихся трупов…
Здесь было побоище… Рожь буйно разрослась и закрыла окопы, рвы, воронки, валяющиеся трупы. Лишь танки и запах гниения говорят о бывшей здесь драме. Но через минуту это страшное поле позади, и снова запах цветов и колосящейся ржи мощным аккордом жизни врывается в сознание.

Дорога весело извивается между озёрами, холмами, по полям и мостам. То взбегает на возвышенность, и тогда глазам открывается подёрнутая синеватой дымкой даль, леса, нитки дорог и гигантские шаги линии электропередачи. То дорога спускается в низину, и тогда её обступают деревья и, сплетаясь вершинами, образуют прохладный зелёный туннель.

Ещё несколько селений, заводов – и почувствовалось приближение большого города. Больше стало столбов и проводов, шире и оживлённей дорога. И вот с холма открылся город. Правда, разрушенный, полуживой, но всё же населённый и шевелящийся. Бегают, дымя и оживляя ландшафт, паровозики, белеют несколько дымков и издалека доносится кряканье автомобилей, населяющих улицы города.

Дорога нырнула под виадук железной дороги, несколько секунд шума и темноты - и мы в городе.

Масса вояк, поляков с красно-белыми повязками и немцев. Хозяева, конечно, - наши вояки. С деловым видом они прохаживаются по улицам, и сразу видно, чей город. Дома разрушены мало. Кругом прибрано, на главной площади города – скрещении всех дорог – братская могила танкистов. Стоит сожжённый танк, а на нём надпись: «Здесь погибли за Родину…» Тут же регулировочный пункт, таблички с указателями, с названиями чужих городов: «Шнайдемюль – 129 км», «Щецин – 25», «Пириц – 25». И вдруг глаз поражает стрелка: «Москва – 1840 клм» и рядом с ней другая – «Сталинград – 2490 км». Вот это лихо! И невольно вспоминаешь сталинградские дни 42-го года. Лето, жару, Ахтубу, «Мессеров» в небе и 23 августа…

Но Боже мой, что сделала со мною эта кареглазая бойкая и гордая девчонка! Как подумаю, что вчера она была в саду и кто-то другой… Ох, чёрт возьми! Хорошо, хоть она уехала и теперь не буду мучиться. А может, и проживём здесь эти восемь дней и я вновь увижу её – в аккуратном чистом платьице, с гордо поднятой головкой и иронически, презрительно опущенными уголками рта. Мне б язык немецкий! Тогда бы она была моя! А пока она называет всех «Sau» (свинья, нем. – Ред.) и, вероятно, я не вхожу в число исключённых из этого.

Ладно, чёрт с ней! Ведь будет же у меня когда-нибудь жена!

2.07.45 г.
Прошло много дней. События незначительные, но действенные, приходили и уходили, жизнь, лишь изредка взбаламучиваемая разными неожиданностями, текла по заранее известному руслу нарядов, поверок и занятий. Hanni ушла в Zippene (название городка – Ред.) лечить свой трипперок. Эдит написала мне письмецо: «…mein lieber guter Yura…» («мой любимый, добрый Юра», нем. – Ред.) и дальше в том же духе. Вечером я на базе этого письмеца понаслаждался «ещё так!».

Два раза ездил к Hanni и возил ей сахару, шоколаду. Ответом была сухая благодарность в первую поездку и равнодушный и холодный взгляд во вторую. Этот взгляд отбил весь мой пыл и любовь. Время действует положительно, и я успокоился, забыв её гордость и глаза.

Шурочка (Б-на) уезжает в гражданку. Перед отъездом снюхалась она с Колькой Владимировым, и пьянствует с ним, и даёт. Немножко обидно, да ничего, сойдёт. Через пару недель даже воспоминания о ней не будут тревожить. Но сегодня в одиннадцать она уезжает, и мне стоит трудов удержаться и не пойти попрощаться с той, которая чуть было не стала моей женой. Но не пойду. Осталось два часа, и я выдержу.

Сегодня же утром заплаканная Эдит прибежала прощаться и сквозь слёзы рассказала, что всех их выгоняют из дома поляки. И все они «gebeweg…» (исчезают, нем. – Ред.). Мне жалко их, немок. Теперь у них нет ничего: ни мужей, ни дома, ни надежд… Что породит эта расправа? Или она надолго поставит Германию на колени, или породит месть, беспощадную и негаснущую?

Ну а я занимаюсь мотоспортом. Сначала увлекался чужими мотоциклами и был доволен, трясясь в заднем седле за спиною Лопаева. Но сейчас уже собираю веломотоцикл и мечтаю сам возить других. (Мотоцикл подарил Лопаев, мотор выменял в ПАРМе-3.) Все трое (я, Сашка и Вовка) занялись оным железным конём.

Погода уже вторую неделю дрянная. Частые дождики размыли все дороги, аэродром вязкий: ни купаться, ни загорать в такую погоду не хочется.

Ждём перебазировки. На новой точке ждут нас шесть новых самолётов, ограда из колючей проволоки, часовые на каждом шагу и дисциплина жуткая. Вот где «запоём»!

Может, хоть в Берлине побываем, и то хлеб.

Пора весенних страданий окончилась. Конечно, по-прежнему хочется «трахнуть» - грубо выражаясь, но не так остро и безусловно. Неудачи огорчают, но сердце не колют. «Egal!» («Всё равно!», нем. – Ред.) Когда-нибудь поедем же мы в гражданку, чёрт возьми! Или зачем тогда жить?

3.08.45 г.
Месяц промелькнул падучею звездой, промелькнул и скрылся во мраке прошедшего. Были тут и горести, и печали, и радости – всё, что присуще жизни. Но всё мелкое, не людское, всё такое, что через месяц и вспомнить стыдно. О том, как тосковал и вне себя носился по саду, когда какая-то 15-летняя девчонка не улыбнётся ласково. Прошло, всё прошло. Был и «прошёл» мотоциклетик. Покатался я на нём всего недельку, и лишь переехали сюда, в Вернойхен, как его уже спиздили. Вот растяпа я, ничего не могу сохранить. Теперь, наверное, и леечку «Retina» (фотоаппарат – Ред.) фирмы «Kodak», купленную в Берлине за три тысячи, провороню. Так и жду.

Ну так вот, был в Берлине. Видел всё. Прекрасный, великолепный город. Даже если одна есть улица «Under den Zieden» («Под липами», нем. – Ред.) - всё равно и одной достаточно; если и нет больше статуй и аллеи победы, хватит и её. Рейхстаг – величественное, красивое здание. На крыше каменные рыцари стоят с пиками наперевес, вниз с крыши глянешь – покорённый, разрушенный город, слегка розоватый. Шпрее извивается между домами. На её гранитной набережной мы сидели и рубали хлеб с сахаром – обедали. Возле рейхстага – в «Tiergarten» - барахолка. Немцы торгуют чем попало, американцы сбагривают русским Иванам часы по пять тысяч, английские патрули деловито разъезжают на «Виллисах» и разгоняют «частных предпринимателей».

И вот здесь я увидел, наконец, что такое русские. Я видел англичан пожилых – солидных, гордых, полных чувства собственного достоинства: такой никогда не будет рабом. Он умрёт, но не встанет на колени. Я видел английскую молодёжь – разбитные быстрые ребята, с лёгким презрением и сожалением смотрящие на нас. И американцы со своей свободой были здесь, и их сразу бы отличил и без формы по независимому, весёлому виду, по живому юмору в глазах. Два итальянца – чёрные, весёлые, даже легкомысленные, промелькнули в этом людском калейдоскопе. Английский офицер, остановившийся на перекрёстке, даже видавших виды берлинцев заставил любоваться на себя – настолько великолепна была его фигура, столько спокойного чувства своей силы, столько благородства чувствовалось в нём.

Среди них гадкими утёнками шныряет наша братва в выцветших ху вых гимнастёрках, в надраенных по случаю поездки в Берлин кирзовых сапогах, а то и в классических русских ботинках с обмотками. Куда как красиво! Да, обидно за Россию-матушку.

«И чёрт дёрнул меня родиться…» А леечка, что я отхватил за «три тышши», никуда не годится: объектив испорчен - резкости не даёт. Придётся в воскресенье опять в Берлин проситься и загонять её. Попробую.

5.08.45 г.
Только что из Берлина. Лазил на колонну к статуе победы. Высоко – 300 ступенек. Сверху видно, как по радиусам от подножья колонны расходятся аллеи, превращающиеся потом в улицы и теряющиеся в дымке необъятного города Берлина.
Да, городок, чуть было не стал ты столицей мира! Но «фокус не удался» - и столица мира разрушена, рейхстаг разбит и загажен, а на статуе победы толпятся праздные зрители: американцы, англичане, русские. Есть и немцы, только они не смело ходят и уступают всем остальным дорогу.

Много толкался на барахолке возле рейхстага. Продал свою злополучную «Retina» за три. За четыре не взяли проклятые американцы! Ну ладно, довольно и того, что я их на три тысячи нагрел! А всё же неудобно мне было жать руку молодому американскому пареньку, который, торжественно отсчитав мне сумму и взяв аппарат, по-джентльменски, в знак совершения сделки пожал мне руку. Ох и будет же он завтра ругаться!

Опять лазил по рейхстагу: хотел забраться на самый верх, но так и не сумел. Пришлось вместо купола избрать местом вкушения трапезы (хлеб с сахаром) берег Шпрее. После обеда с удовольствием помыл ноги в этой небольшой и не особо чистой речушке.
Как и в первый раз, я больше всего смотрел. Преимущественно на людей. Американцы и англичане уже не вызывают такого восхищения, как прежде. Их сытое благополучие вызывает обиду и недоумение: почему они лучше живут?! Ведь торгаши все, работать - нельзя сказать, что очень любят…

Нет, всё же это не русские!

Видел двух девушек в разных местах - одну утром, другую уже под вечер. Вот за такую, как та, что соскочила с трамвая и побежала через улицу, не жалко отдать половину жизни. За один откровенный поцелуй можно сразу тысячу отвалить. А ведь кому-то досталось это счастье!

Боже, неужели у нас в России таких девушек нет?! Да, пожалуй, нет. Таких элегантных, так красиво, выразительно говорящих, таких… В общем, нет. А что немцы говорят выразительно - это факт. В одно: «O, Mensch!» («О, человек!», нем. – Ред.) девушки вкладывают столько различных смыслов, что диву даёшься. А наши говорят сухо, однообразно, и, не понимая слов, невозможно догадаться о смысле. А у этих, у немок, вполне. Красиво говорят в Берлине девушки, есть в нём элегантные дамы, женщины и Fraulein.

Однако я спать хочу, предыдущую ночь в наряде стоял, да и сегодня набегался. Завалюсь-ка на свою пуховую перину. (Ведь дожил, на койке две перины, две пуховых подушки, простыни, наволочки… Гм-м-м!)

25.08.45 г.
Сижу один в комнате. Основная «люстра» не горит, и настольная лампа делает сумрак мягким и приятным. «Турецкий марш» Моцарта наполняет комнату, звуки порхают, как весёлые бабочки. Тёплый, влажный после дождя воздух льётся в комнатку. На столе у меня белый хлеб, сахар, и Юрий Алексеевич вкушает сие с удовольствием. Пришёл с наряда (стоял в суточном у самолётов) и уселся отвечать на много писем. Хорошо.

10.09.45 г.
Увлекаюсь комбинаторством и радиотехникой. Потерял все документы, но за две прошедшие с того печального факта недели утешился и даже могу смеяться. Организовал мастерскую, где пытаюсь починять и налаживать приёмники. Пока ещё результатов моей деятельности не заметно. А в основном, жить ничего, только наряды через три дня надоели. Но пока погода великолепная, и сие не так тяжело.
Приёмник у меня великолепный, и сейчас Берлин даёт музыку. Во!

13.10.45 г.
Вечер перед выходным днём. Коля в отпуску, Саша уехал в госпиталь, я один в комнате. Насколько всё же я люблю быть один, чтоб никто не мешал!..

Сижу, слушаю русские песни из Москвы. Этот день, как и множество предыдущих, был наполнен беготнёй, хлопотами – «делами». Хлопочу и работаю по радио. Достал себе адаптер, всё это приспосабливал к механизму, слушал, остался недоволен, решил переделывать.

В этой суете с выдуманными делами быстро пролетают дни и больше ни о чём не думается. Но жизнь всё же властно врывается в мою радио-скорлупу прелестным бюстом моей «сестрёнки» Сашеньки из вещ. отдела, стройной фигуркой Машеньки…
Увидишь – и вспыхнет сердце, забьётся сильнее и захочется влюбиться, целовать, обладать славной девочкой, и ни о чём больше не думается, и приёмники не лезут в голову, как ни старайся.

Как всё же очаровательна эта моя «сестрёнка» Сашенька. Как мила, мала, стройна и изящна. Вот в такой момент, будь возможность, и женился бы на ней, забыв, что когда-то она была фавориткой комбата, потом любила ещё кого-то, что она старше на много меня…
А всему виной мимолётное её: «Здравствуй, братик!», когда я случайно заглянул к ней в отдел. Сидит за своим столом и (чёрт возьми!) ласково и приветливо на меня смотрит. Эх!..

Скоро, вероятно, поеду в отпуск. Но как-то мало радует: нет девушки. Надежды на ярославскую корреспондентку мою – Леночку – мало: слишком хороша (по словам Кольки Б.). Ирочка Х. заглохла вновь после серии нежных писем: «Милый мой!..» и «Твоя Ирка». Переписку всю я забросил, всё равно толку нет. С Сашей отношения натянутые, и тираспольская эпопея срывается. Всё так невесело в этом мире, всё грубо, жестоко, нехорошо.

А тут ещё неприятности с англичанами. Группу наших экскурсантов в Берлине во главе с комиссаром забрали у рейхстага. Понаехали на танках и автомашинах и забрали. Почему, что – ничего не известно. Пока никого их нет.

«Человек без друзей – более человек».