07/05/2026 01:01 Литература Истории
26.04.45 г.
Берлин окружён. Вчера наши машины летали его бомбить. Никакого сопротивления - ни зениток, ни истребителей. Город в дыму, горят заводы, дома, парк «Тиргартен» весь изрыт воронками. Обречённый город в агонии. Война скоро должна окончиться. Правда, некоторые, и не глупые люди, того мнения, что на этом всемирная бойня не прекратится. Но слишком пусты тогда мои надежды, слишком безрадостно будет будущее, чтобы я мог серьёзно поверить в это. Если это будет – значит, жизнь прошла, пропала. И я верю в скорый конец и в освобождение от оков военщины.
Погода наладилась. Прекратился противный холодный ветер, появилось солнце, и вместе с ним появились радужные краски в жизни. Даже полное безделье под голубым ласковым небом не кажется пустым и пошлым. Лежишь и доволен жизнью. Только немного тяжеловато вечером, когда светит луна, поют соловьи и хочется нежности и ласки.
В каптёрку, где я сижу и пишу, припёрся Вовка Я. Какое уж тут писание и философия! Придётся кончить.
29.04.45 г.
Ревёт мотор на «5». На «семёрке», где в Ф-3 я сижу, уже опробовали. Во время пробы я включил СПУ и поговорили с «Шориком» «по-настоящему»:
- Командир экипажа, летим?
- Да, сейчас запускаю.
Слышен писк вибратора, чавкнул и забрал мотор. Машина вздрогнула и затряслась мелкой дрожью.
В телефонах голосок Бориса:
- На Берлин! Взлетаю!
Газы до отказа – и машина сотрясается от сдерживаемой тормозами мощи. Шутка ли, 1100 лошадей!
В кабину заглянул стрелок. Летит на «пятёрке». Забрал шлемофон и ушёл, спросив, как рация на ней. Пойду проверю. И вообще, посмотрю обстановку.
2 мая 1945 г.
Мы в 80 км от Берлина. Холодно. С утра шёл дождь и не было Орлова (инженера), и потому мы спали до девяти. Нудный дождик и скудный завтрак встретили меня, в комнате выбиты стёкла и гуляет ветер. Пожрал и залёг спать. До часу спал, потом до трёх дулись в «подкидного», потом обед и снова «подкидной» до ужина. Так и прошёл день. Вчера перебазировались. Летел на «Дугласе» - так себе. Этот праздник совсем ничем не отмечен.
«До Берлина менее 100 километров» - гласит надпись на стене одного из домов. Ровер свой я ухитрился провезти в самолёте, чем очень доволен.
Скучно. Ещё с утра бездельничаю. Ребята смотрят мою брошюрку – учебник по фотографии. Там много хороших иллюстраций, большинство – красивые женщины на пляже. Это вызвало «мечты» о бабах, возник разговор о порнографических открытках. Каждый стремится вспомнить что-нибудь попохабнее, сладострастно хохочут.
На улице серенький вечер. Рядом тарабанят на рояле, и беспорядочные звуки увеличивают тоску.
Пойти некуда, ещё не все приехали. Ни Вовки, ни Сашки нет.
Весь день бездельничал, разленился, сейчас лень писать и думать.
Изредка вспоминаю о Шурочке и тихо грущу. Как и обо всём прекрасном, что было и прошло.
Темнеет. Свету нет. Пора ложиться. Повздыхаю ещё над фотографией стройной и красивой купальщицы, что нашёл в Шнайдемюле, и лягу спать. На этом месте не устроились и, кажется, скоро уедем. Потому так и скучно, да и погода – дрянь.
И ещё соскучился по ласке, нежности, по мягким девичьим губам и груди – упругой и нежной… Тоскливо…
Скоро ли в гражданку, в Тирасполь, где есть всё, чего лишены мы теперь: культурные, вежливые люди, красивые женщины, тепло, свет – жизнь?
Скоро ли конец этому военному существованию?
3 мая 1945 г.
С утра был митинг: взяли Берлин. 70 тысяч пленных и, как сказал какой-то пленный, Гитлер, Геббельс и вновь назначенный главнокомандующий покончили самоубийством. Приятно улыбаясь, командир полка говорил, что война фактически кончена, в Германии нет правительства и нет организованного сопротивления.
А потом, столь же приятно улыбаясь, сообщил дальнейшие перспективы: с этой точки, вероятно, действовать не будем, может быть, перелетим на юг, а вернее – тут встретим конец войны. Начнётся командирская учёба, распорядок дня и все остальные прелести мирной жизни. Половина – уволится на строительство мирной жизни. (Дай Бог – туда!)/
- А сейчас, - закончил подполковник, - матчасть.
И мы, пессимистически улыбаясь, попёрли по размокшему аэродрому к своим трём машинам. Покричали: «Раз, два – взяли!», закатывая машины. Я только успел посмотреть «семёрку», как подкатил к стоянке майор Маглич и заявил комэске:
- П-п-прилетает генерал К-каравацкий, будет вручать полку орден Кутузова.
Не прошло и двух часов, как в парадной форме мы уже стояли на лужку у озера и кричали: «Ура! Ура! Ура!» в ответ на приветствие генерала.
И вот сидим, ждём обеда. Генерал ещё не уехал, машины стоят у подъезда. Шофёр генерала, посвистывая, протирает ветровое стекло, снуёт свита генерала.
Раздаются звуки аккордеона – Наумов играет «В прифронтовом лесу». Их перебивая, под гитару тихонько напевает Козёлик:
Акулина, Акулина,
Акулина ты моя!
У меня растёт хуина,
Акулина, на тебя!
Коля, играя, подхватывает:
Две гитары за стеной
Жалобно заныли…
Кто-то спиздил кошелёк.
Милая, не ты ли?
Я ко всем пристаю с колодой: «Метнём? На банке рупь!..» Ребята отказываются, боятся - всё же генерал здесь, вдруг засечёт. А мне охота, только вчера научился. Пристаю к своему вчерашнему учителю, Ванюшке (щиту):
- Сыграем?..
- Сейчас, - говорит, - оденусь.
Пришёл Васька Лавренов, заставляет Николу писать лозунги. Тот отказывается, матерится, но Васька стоит на своём. Спорят. Разговор, как и всегда, перескочил на конец войны. Но Васька напугал:
- Ещё года три провоюете!
Заговорили о конференции в Сан-Франциско, о том, что ходят мрачные слухи о конфликте, о том, что Молотов ушёл с этой конференции… Что-то будет дальше? Конец войны близко, но небо не проясняется, на горизонте – муть. Что дальше? Чёрт его знает!
4.05.45 г.
Вчера я стоял дневальным. Две немки – пожилая Frau (женщина, нем. – Ред.) и девчонка лет 15 убирали вестибюль. Madchen (девочка, нем. – Ред.) по имени Edit - довольно симпатичная, остра, озорна, весела, в общем, прелесть.
И развита. Совсем не похожа на наших деревухонских «красулек». Используя свой скудный запас знаний по немецкому языку, я развлекался, болтая с ней, говоря комплименты и напрашиваясь на внимание.
В результате, кончив уборку, она забежала в вестибюль, где я стоял, чтобы сказать мне: «Auf Wiedersehen!» («До свидания!», нем. – Ред.) и обещающе улыбнуться. И вот я использую каждую свободную минуту и предлог, чтоб съездить в деревню, встретить эту Edit и узнать, где она живёт. А потом…
Потом меня, вероятно, ожидает триппер, в лучшем случае.
А о Сашеньке, к сожалению, вспоминаю слишком часто. Увы, но это так… Что ж поделаешь?! Брошенный всегда сожалеет.
Работы нет, боевых вылетов не предвидится. Встаём в восемь часов, «сам» меня не особо угнетает, и жить ничего. Только холодновато, а то бы совсем неплохо. Всё же, видимо, основное состояние природы – холод. Везде и всегда приходится мёрзнуть!.. Чёрт возьми!
8.05.45 г.
Ездил с Вовкой кататься. Направились за озеро по глинистой, кочковатой и давно не езженной дороге. Поля, овраги – совсем наша природа.
Главное – дорога русская: ухабы, старые колеи, засохшая грязь, только по обочинам дороги не берёзы, и какие-то похожие на яблони цветущие деревья. Километра три тряслись по этой дороге, но вот среди деревьев показалась Германия. Красные черепичные крыши какого-то фольварка – «фермы». Большие сараи, несколько домов. У молотилки – солидный паровичок. За углом раздаётся весёлый девчачий смех и визг.
Окончившие работу Fraulein (девушки, нем. – Ред.), как мухи, облепили большую повозку, едут домой, а их на прощанье обливают из колодца. Но вот повозка выехала со двора, и девчата затянули песню. Мы медленно догоняли их.
Пасмурный, серый и тихий вечер распростёрся над полями и дорогами Германии. Флегматичные лошади важно цокали копытами, отбивая мерный такт протяжной тихой песне.
Мелодия, плавная и задумчивая, разливалась по полям, а мелкий дождик покрывал всё мягким туманом, как ватой. И в этой ватной тишине задумчивые, не печальные и не весёлые звуки чужой песни наводили грусть и чувство одиночества. Одни в чужой стране, под чужим небом…
Мы подъехали к возу. Весёлое стрекотание оборвалось, некоторые поглядывали на двух «завоевателей» враждебно, но были и такие, кто кокетливо улыбался и строил глазки. Дальше, впереди по дороге, группами шли, виляя задами, обтянутыми щегольскими брюками, Madchen и Frаu. Были среди них и хорошенькие, опускавшие глаза под нашими шакальскими взглядами.
Остановившись на дороге, мы пропустили мимо себя всю эту кавалькаду с возом девчат в конце и под звуки удаляющейся песни нажали домой. Дождь усилился, и пришлось торопиться.
Вечером в Kurche (церковь, нем. – Ред.) было кино. До начала сеанса лазили мы на колокольню, на самую верхушку, выше колоколов и часов.
Оттуда открывается чудесный вид на окрестные озёра, сады и дороги. Но нам, авиаторам, это чепуха: высота всего метров 20 и всё одно и то же перед глазами. Не сравнить с видом земли с 1500 метров!
На свинцовой крыше колокольни нацарапали:
Russisch soldaten:
W. Gontscharow
Yu. Nomofilow
Erobereren
5.5.45
(«Русские солдаты: В. Гончаров, Ю. Номофилов. Завоеватели», нем. – Ред.)
Спускаясь, потревожили покой спящего колокола, и он возмущённо загудел на всю округу. Внизу, в помещении, где немцы беседуют со своим das Gott im Himmel (Богом на небе, нем. – Ред.), батя ругал нашу солдатню за курение:
- Варвары! Барбосы! «Культуру» свою показываете! Что немцы про нас скажут, вы подумали?!
Потом началась картина «Пётр I». Перед ней был журнал: «Взятие Вильнюса». Грохот пушек, взрывы, стрельба, наши танки и в конце – колонна немцев с поднятыми руками. Одно и то же! Я ушёл.
Газеты полны описаниями боёв в Берлине, падения Берлина, теперешнего Берлина. Читаешь, слушаешь по радио – как чудесная сказка. Умом не постигнуть эту титаническую картину, это величайшее событие в истории.
А мы сидим в 80 километрах от Берлина, и я, по крайней мере, ни хрена не делаю. Отдыхаю. Погода чудесная. Жаль, скоро уезжаем отсюда, так и не придётся покупаться и понырять с купальни.
10.05.45 г.
Всё! Война закончена! Наконец-то!
Чтобы высказать все чувства, что заполняют мою грудь, достаточно сказать, что они абсолютно такие же, что описываются в газетных статьях. На этот раз статьи абсолютно не расходятся с действительностью. Ура!
Вчера с обеда выпили и стали ждать вечера, когда, по планам, хотели еб… немецких девчонок. Их трое подружек, всем по 15 лет, моя – та самая Эдит.
В общем, походили, поболтали, поуговаривали. Ничего не выходит. Тогда я разозлился, схватил свою Editchen за руку и поволок от подруг в кусты. Упирается, но идёт. Затащил, положил, и – о, удивление! – никакого сопротивления. Как будто не её. Лежит, руки за голову - и делай, что хочешь. Спросил: «Du bisch krank?» - «Ya!» («Ты не больная?» - «Да!», нем. – Ред.) Ох, меня аж в жар бросило. Но всё равно, не слезать же. И я пустился во все тяжкие, целиком надеясь на качество продукции «Резинотреста».
После этого долго и тщательно мылся в озере, и даже сегодня, вспоминая это «удовольствие», - плююсь. Хорошо, трипперок, а то как сифилис?
Да к тому же эта Эдитхен грязнуля, шея немытая, одета так себе… Нет, больше я на таких кидаться не буду. Противно.
Надеюсь, что не заболею. Бог милостив. Так и прошёл первый праздник победы. Вовка ходит убитый – ему не дали, я его утешаю:
- Брось, твоё счастье! Эдит мне сказала, что «аlle drei ist krank» («все трое больные», нем. - Ред.). Но Вовкино самолюбие задето, и он с утра сегодня напился. Правда, есть с чего огорчаться: его девушка не в пример лучше моей - чистенькая, хорошенькая.
Вот будет номер, если я схватил!
Погодка сегодня, как и прошедшие два дня, прелесть. Солнце, тепло. Только сильный ветер. Аж самолёт качает. Я в Ф-1 (отсек фюзеляжа – Ред.) на месте пилота. Чехол полощется на ветру и бьёт о плексиглас. Солнечные зайчики из дырок в чехле прыгают по лицу, бьют в глаза, мешают писать. Поеду-ка на рояле поиграю.
Теперь-то уж смогу спокойно наслаждаться. А то позавчера Вальтер за мной прилетел, как бешеный:
- Давай скорей радио настраивать! Что-то важное передадут!
Ждали приказа о капитуляции, но оказалась ложная тревога. Теперь-то уж, говорю, ждать нечего. О демобилизации – рано. А войны уже нет! Вся вышла!
Ура!
Берлин окружён. Вчера наши машины летали его бомбить. Никакого сопротивления - ни зениток, ни истребителей. Город в дыму, горят заводы, дома, парк «Тиргартен» весь изрыт воронками. Обречённый город в агонии. Война скоро должна окончиться. Правда, некоторые, и не глупые люди, того мнения, что на этом всемирная бойня не прекратится. Но слишком пусты тогда мои надежды, слишком безрадостно будет будущее, чтобы я мог серьёзно поверить в это. Если это будет – значит, жизнь прошла, пропала. И я верю в скорый конец и в освобождение от оков военщины.
Погода наладилась. Прекратился противный холодный ветер, появилось солнце, и вместе с ним появились радужные краски в жизни. Даже полное безделье под голубым ласковым небом не кажется пустым и пошлым. Лежишь и доволен жизнью. Только немного тяжеловато вечером, когда светит луна, поют соловьи и хочется нежности и ласки.
В каптёрку, где я сижу и пишу, припёрся Вовка Я. Какое уж тут писание и философия! Придётся кончить.
29.04.45 г.
Ревёт мотор на «5». На «семёрке», где в Ф-3 я сижу, уже опробовали. Во время пробы я включил СПУ и поговорили с «Шориком» «по-настоящему»:
- Командир экипажа, летим?
- Да, сейчас запускаю.
Слышен писк вибратора, чавкнул и забрал мотор. Машина вздрогнула и затряслась мелкой дрожью.
В телефонах голосок Бориса:
- На Берлин! Взлетаю!
Газы до отказа – и машина сотрясается от сдерживаемой тормозами мощи. Шутка ли, 1100 лошадей!
В кабину заглянул стрелок. Летит на «пятёрке». Забрал шлемофон и ушёл, спросив, как рация на ней. Пойду проверю. И вообще, посмотрю обстановку.
2 мая 1945 г.
Мы в 80 км от Берлина. Холодно. С утра шёл дождь и не было Орлова (инженера), и потому мы спали до девяти. Нудный дождик и скудный завтрак встретили меня, в комнате выбиты стёкла и гуляет ветер. Пожрал и залёг спать. До часу спал, потом до трёх дулись в «подкидного», потом обед и снова «подкидной» до ужина. Так и прошёл день. Вчера перебазировались. Летел на «Дугласе» - так себе. Этот праздник совсем ничем не отмечен.
«До Берлина менее 100 километров» - гласит надпись на стене одного из домов. Ровер свой я ухитрился провезти в самолёте, чем очень доволен.
Скучно. Ещё с утра бездельничаю. Ребята смотрят мою брошюрку – учебник по фотографии. Там много хороших иллюстраций, большинство – красивые женщины на пляже. Это вызвало «мечты» о бабах, возник разговор о порнографических открытках. Каждый стремится вспомнить что-нибудь попохабнее, сладострастно хохочут.
На улице серенький вечер. Рядом тарабанят на рояле, и беспорядочные звуки увеличивают тоску.
Пойти некуда, ещё не все приехали. Ни Вовки, ни Сашки нет.
Весь день бездельничал, разленился, сейчас лень писать и думать.
Изредка вспоминаю о Шурочке и тихо грущу. Как и обо всём прекрасном, что было и прошло.
Темнеет. Свету нет. Пора ложиться. Повздыхаю ещё над фотографией стройной и красивой купальщицы, что нашёл в Шнайдемюле, и лягу спать. На этом месте не устроились и, кажется, скоро уедем. Потому так и скучно, да и погода – дрянь.
И ещё соскучился по ласке, нежности, по мягким девичьим губам и груди – упругой и нежной… Тоскливо…
Скоро ли в гражданку, в Тирасполь, где есть всё, чего лишены мы теперь: культурные, вежливые люди, красивые женщины, тепло, свет – жизнь?
Скоро ли конец этому военному существованию?
3 мая 1945 г.
С утра был митинг: взяли Берлин. 70 тысяч пленных и, как сказал какой-то пленный, Гитлер, Геббельс и вновь назначенный главнокомандующий покончили самоубийством. Приятно улыбаясь, командир полка говорил, что война фактически кончена, в Германии нет правительства и нет организованного сопротивления.
А потом, столь же приятно улыбаясь, сообщил дальнейшие перспективы: с этой точки, вероятно, действовать не будем, может быть, перелетим на юг, а вернее – тут встретим конец войны. Начнётся командирская учёба, распорядок дня и все остальные прелести мирной жизни. Половина – уволится на строительство мирной жизни. (Дай Бог – туда!)/
- А сейчас, - закончил подполковник, - матчасть.
И мы, пессимистически улыбаясь, попёрли по размокшему аэродрому к своим трём машинам. Покричали: «Раз, два – взяли!», закатывая машины. Я только успел посмотреть «семёрку», как подкатил к стоянке майор Маглич и заявил комэске:
- П-п-прилетает генерал К-каравацкий, будет вручать полку орден Кутузова.
Не прошло и двух часов, как в парадной форме мы уже стояли на лужку у озера и кричали: «Ура! Ура! Ура!» в ответ на приветствие генерала.
И вот сидим, ждём обеда. Генерал ещё не уехал, машины стоят у подъезда. Шофёр генерала, посвистывая, протирает ветровое стекло, снуёт свита генерала.
Раздаются звуки аккордеона – Наумов играет «В прифронтовом лесу». Их перебивая, под гитару тихонько напевает Козёлик:
Акулина, Акулина,
Акулина ты моя!
У меня растёт хуина,
Акулина, на тебя!
Коля, играя, подхватывает:
Две гитары за стеной
Жалобно заныли…
Кто-то спиздил кошелёк.
Милая, не ты ли?
Я ко всем пристаю с колодой: «Метнём? На банке рупь!..» Ребята отказываются, боятся - всё же генерал здесь, вдруг засечёт. А мне охота, только вчера научился. Пристаю к своему вчерашнему учителю, Ванюшке (щиту):
- Сыграем?..
- Сейчас, - говорит, - оденусь.
Пришёл Васька Лавренов, заставляет Николу писать лозунги. Тот отказывается, матерится, но Васька стоит на своём. Спорят. Разговор, как и всегда, перескочил на конец войны. Но Васька напугал:
- Ещё года три провоюете!
Заговорили о конференции в Сан-Франциско, о том, что ходят мрачные слухи о конфликте, о том, что Молотов ушёл с этой конференции… Что-то будет дальше? Конец войны близко, но небо не проясняется, на горизонте – муть. Что дальше? Чёрт его знает!
4.05.45 г.
Вчера я стоял дневальным. Две немки – пожилая Frau (женщина, нем. – Ред.) и девчонка лет 15 убирали вестибюль. Madchen (девочка, нем. – Ред.) по имени Edit - довольно симпатичная, остра, озорна, весела, в общем, прелесть.
И развита. Совсем не похожа на наших деревухонских «красулек». Используя свой скудный запас знаний по немецкому языку, я развлекался, болтая с ней, говоря комплименты и напрашиваясь на внимание.
В результате, кончив уборку, она забежала в вестибюль, где я стоял, чтобы сказать мне: «Auf Wiedersehen!» («До свидания!», нем. – Ред.) и обещающе улыбнуться. И вот я использую каждую свободную минуту и предлог, чтоб съездить в деревню, встретить эту Edit и узнать, где она живёт. А потом…
Потом меня, вероятно, ожидает триппер, в лучшем случае.
А о Сашеньке, к сожалению, вспоминаю слишком часто. Увы, но это так… Что ж поделаешь?! Брошенный всегда сожалеет.
Работы нет, боевых вылетов не предвидится. Встаём в восемь часов, «сам» меня не особо угнетает, и жить ничего. Только холодновато, а то бы совсем неплохо. Всё же, видимо, основное состояние природы – холод. Везде и всегда приходится мёрзнуть!.. Чёрт возьми!
8.05.45 г.
Ездил с Вовкой кататься. Направились за озеро по глинистой, кочковатой и давно не езженной дороге. Поля, овраги – совсем наша природа.
Главное – дорога русская: ухабы, старые колеи, засохшая грязь, только по обочинам дороги не берёзы, и какие-то похожие на яблони цветущие деревья. Километра три тряслись по этой дороге, но вот среди деревьев показалась Германия. Красные черепичные крыши какого-то фольварка – «фермы». Большие сараи, несколько домов. У молотилки – солидный паровичок. За углом раздаётся весёлый девчачий смех и визг.
Окончившие работу Fraulein (девушки, нем. – Ред.), как мухи, облепили большую повозку, едут домой, а их на прощанье обливают из колодца. Но вот повозка выехала со двора, и девчата затянули песню. Мы медленно догоняли их.
Пасмурный, серый и тихий вечер распростёрся над полями и дорогами Германии. Флегматичные лошади важно цокали копытами, отбивая мерный такт протяжной тихой песне.
Мелодия, плавная и задумчивая, разливалась по полям, а мелкий дождик покрывал всё мягким туманом, как ватой. И в этой ватной тишине задумчивые, не печальные и не весёлые звуки чужой песни наводили грусть и чувство одиночества. Одни в чужой стране, под чужим небом…
Мы подъехали к возу. Весёлое стрекотание оборвалось, некоторые поглядывали на двух «завоевателей» враждебно, но были и такие, кто кокетливо улыбался и строил глазки. Дальше, впереди по дороге, группами шли, виляя задами, обтянутыми щегольскими брюками, Madchen и Frаu. Были среди них и хорошенькие, опускавшие глаза под нашими шакальскими взглядами.
Остановившись на дороге, мы пропустили мимо себя всю эту кавалькаду с возом девчат в конце и под звуки удаляющейся песни нажали домой. Дождь усилился, и пришлось торопиться.
Вечером в Kurche (церковь, нем. – Ред.) было кино. До начала сеанса лазили мы на колокольню, на самую верхушку, выше колоколов и часов.
Оттуда открывается чудесный вид на окрестные озёра, сады и дороги. Но нам, авиаторам, это чепуха: высота всего метров 20 и всё одно и то же перед глазами. Не сравнить с видом земли с 1500 метров!
На свинцовой крыше колокольни нацарапали:
Russisch soldaten:
W. Gontscharow
Yu. Nomofilow
Erobereren
5.5.45
(«Русские солдаты: В. Гончаров, Ю. Номофилов. Завоеватели», нем. – Ред.)
Спускаясь, потревожили покой спящего колокола, и он возмущённо загудел на всю округу. Внизу, в помещении, где немцы беседуют со своим das Gott im Himmel (Богом на небе, нем. – Ред.), батя ругал нашу солдатню за курение:
- Варвары! Барбосы! «Культуру» свою показываете! Что немцы про нас скажут, вы подумали?!
Потом началась картина «Пётр I». Перед ней был журнал: «Взятие Вильнюса». Грохот пушек, взрывы, стрельба, наши танки и в конце – колонна немцев с поднятыми руками. Одно и то же! Я ушёл.
Газеты полны описаниями боёв в Берлине, падения Берлина, теперешнего Берлина. Читаешь, слушаешь по радио – как чудесная сказка. Умом не постигнуть эту титаническую картину, это величайшее событие в истории.
А мы сидим в 80 километрах от Берлина, и я, по крайней мере, ни хрена не делаю. Отдыхаю. Погода чудесная. Жаль, скоро уезжаем отсюда, так и не придётся покупаться и понырять с купальни.
10.05.45 г.
Всё! Война закончена! Наконец-то!
Чтобы высказать все чувства, что заполняют мою грудь, достаточно сказать, что они абсолютно такие же, что описываются в газетных статьях. На этот раз статьи абсолютно не расходятся с действительностью. Ура!
Вчера с обеда выпили и стали ждать вечера, когда, по планам, хотели еб… немецких девчонок. Их трое подружек, всем по 15 лет, моя – та самая Эдит.
В общем, походили, поболтали, поуговаривали. Ничего не выходит. Тогда я разозлился, схватил свою Editchen за руку и поволок от подруг в кусты. Упирается, но идёт. Затащил, положил, и – о, удивление! – никакого сопротивления. Как будто не её. Лежит, руки за голову - и делай, что хочешь. Спросил: «Du bisch krank?» - «Ya!» («Ты не больная?» - «Да!», нем. – Ред.) Ох, меня аж в жар бросило. Но всё равно, не слезать же. И я пустился во все тяжкие, целиком надеясь на качество продукции «Резинотреста».
После этого долго и тщательно мылся в озере, и даже сегодня, вспоминая это «удовольствие», - плююсь. Хорошо, трипперок, а то как сифилис?
Да к тому же эта Эдитхен грязнуля, шея немытая, одета так себе… Нет, больше я на таких кидаться не буду. Противно.
Надеюсь, что не заболею. Бог милостив. Так и прошёл первый праздник победы. Вовка ходит убитый – ему не дали, я его утешаю:
- Брось, твоё счастье! Эдит мне сказала, что «аlle drei ist krank» («все трое больные», нем. - Ред.). Но Вовкино самолюбие задето, и он с утра сегодня напился. Правда, есть с чего огорчаться: его девушка не в пример лучше моей - чистенькая, хорошенькая.
Вот будет номер, если я схватил!
Погодка сегодня, как и прошедшие два дня, прелесть. Солнце, тепло. Только сильный ветер. Аж самолёт качает. Я в Ф-1 (отсек фюзеляжа – Ред.) на месте пилота. Чехол полощется на ветру и бьёт о плексиглас. Солнечные зайчики из дырок в чехле прыгают по лицу, бьют в глаза, мешают писать. Поеду-ка на рояле поиграю.
Теперь-то уж смогу спокойно наслаждаться. А то позавчера Вальтер за мной прилетел, как бешеный:
- Давай скорей радио настраивать! Что-то важное передадут!
Ждали приказа о капитуляции, но оказалась ложная тревога. Теперь-то уж, говорю, ждать нечего. О демобилизации – рано. А войны уже нет! Вся вышла!
Ура!
Рубрики: Литература Истории
«Волга Фото» Новости Фотографии / Фотографии / Личные, "интимные" дневники молодого солдата Великой Отечественной войны VI