И грянул бой

Ночь фашисты кое-как промаялись, но утром им стало невтерпеж. "Популяв" на всякий случай из пушек и минометов, в основном по переправе, они двинулись в нашу сторону по дороге, идущей от здания лесопилки. Было это ровно в 6.00.

Сначала это было два бронетранспортера. Метрах в 400 от нас из них высыпало до взвода автоматчиков, принявшихся палить из автоматов в нашу сторону.

Надо отдать должное нашим ребятам: они молчали до тех пор, пока до автоматчиков не осталось метров двести. Под огнем нескольких автоматов и ручных пулеметов фашисты сначала попрятались за бронемашины, а когда бронебойщик Василий Ольхов влепил одну за другой три бронебойно — зажигательных пули в борт головной машины, пытавшейся развернуться, и она задымила, бросились бежать. Экипаж второго бронетранспортера, взяв на буксир подбитый, попятился к лесопилке. На все «сражение» ушло около двадцати минут.

Все понимали, что это еще и не начало — это была разведка боем. Пирожников побывал во взводе и похвалил солдат за то, что не ввели в дело «максима».
— Пусть думают, что нас тут не полный взвод. Молодцы! Так держать!

Это фашисты атаковали еще натощак. Теперь надо было ожидать более основательной атаки после завтрака. Так оно и случилось.

После артобстрела открывшихся позиций взвода и ближнего тыла, в 11.00 на дороге снова показалось два бронетранспортера, но теперь уже до роты автоматчиков под их прикрытием двигалось в нашу сторону.

Почти беспрерывно строча из пулеметов, бронемашины медленно двигались вперед, практически не давая возможности нашему головному взводу оказать огневое сопротивление.

Автоматчики, не стреляя, разделившись на две группы, стали бегом растекаться по поляне, глубоко охватывая с флангов позиции обнаруженного взвода, с явной целью окружить его.

Пирожников отправил связных в 3-й эскадрон к капитану Яманову и в 4-й эскадрон к лейтенанту Баскаеву с распоряжением — в случае, если противнику удастся прорваться через боевые порядки 2-го эскадрона, оказать ему огневую поддержку лишь силами взводов, при мыкающих к флангам 2-го эскадрона, не раскрывая истинные силы.

Логика фашистов была «железной»: для того, чтобы уничтожить взвод противника, достаточно прижать его к земле интенсивным огнем из бронемашин, а остальное довершит чисто арифметическое численное преимущество.

Первая часть задачи им удалась: головной взвод молчал под градом пуль.

Кажется, близка была к завершению и основная часть задачи — уже закачались кустарник и высокая трава за флангами головного взвода, в просветах между ними тускло заблестели угловатые плосковерхие каски. Раздались крики: «Рус, здавайс!»

И быть бы взводу бесславно уничтоженным, если бы не было на его флангах тщательно замаскированных, готовых в любую минуту открыть уничтожающий огонь, их собратьев по эскадрону. Пирожников первым разрядил обойму в вырвавшегося вперед офицера и уложил его. Это было сигналом к открытию огня.

Фашисты еще бежали, не открывая огня, боясь поразить своих, наступавших с противоположной стороны, прекратили огонь и бронетранспортеры по этой же причине, и, видимо, поэтому таким резким и громовым оказался дружный огонь эскадрона.

Стрельба шла почти в упор. Первые ряды немецких солдат были скошены, не успев сделать ни выстрела. Остальные, опомнившись, разразились длинными очередями, стреляя в общем-то наугад, попрежнему не видя обороняющихся, не имея представления о линии их обороны, но пытаясь все же окружить взвод.

Бронетранспортеры по прежнему молчали, не зная сложившейся обстановки, но приблизиться боялись, опасаясь мин на дороге. Этим обстоятельством воспользовался лучший ПТэРовец полка Александр Архипов. После второго попадания одна машина задымилась. Со второго бронетранспортера фашисты разразились длиннющей очередью.

Одна пуля ранила бронебойщика. Но он отказался идти в тыл. Как и в первый раз, подцепив подбитую машину на буксир, не разворачиваясь, второй бронетранспортер попятился к Желтоводью.

После короткой схватки, доходившей до рукопашной, немцы бросились врассыпную. Били им вслед уже наугад — по шевелящейся траве. Пирожников из своей верной СВТ сначала стрелял с колена, потом, встав в рост, как охотник, — на вскидку.

Рядом с ним лучший наводчик 3-го эскадрона старший сержант Михаил Силин, сняв ствол пулемета со станка и положив его на плечо второго номера, бил короткими очередями на выбор.

— Так обзор лучше, — объяснил он потом. — Трава мешала...

Потери были. Особенно досталось головному взводу от артминобстрела и от огня броневиков. Но появились и странные ранения. Так, несколько солдат были ранены в ноги и из числа не принимавших участия в отражении атаки, находящихся в индивидуальных ячейках за позициями 2-го эскадрона.

Опытный взгляд бывалых помог вычислить, с какого направления и под каким углом произведены выстрелы. Этой точкой оказались высоченные сосны, стоявшие слева от лесопилки. К тому же «кукушки» увлеклись и продолжали обстрел и после того, как бой стих.

Это их выдало. Снайперу Петру Сухачеву хватило двух выстрелов, чтобы снять первую и вторую «птичку». А когда по вершинам сосен прошлись из станковых пулеметов Михаил Силин и Василий Болдырев, то вместе со щепой от стволов, ломая сучья, свалились еще трое: скорее всего артиллерийские наблюдатели. Телефонный аппарат еще долго раскачивался на длинном куске провода, зацепившись за сук сосны.

А где был в это время я? Да везде. Еще перед боем назначил меня командир минометной батареи капитан Павлов связным к подполковнику Пирожникову.

Не любил почему-то подполковник проводную связь, а радио тем более. Он всегда держал около себя связных: надежнее —живой человек не бездушная техника.

А вообще, личность Владимира Антоновича Пирожникова в полку для нас была героическая, загадочная и трагическая. Известно о нем было не много. Окончил военную академию. Преподавал в кавалерийском училище в Новочеркасске.

К нам в полк попал в 1941 году после выхода из окружения. С тех пор он — заместитель командира полка. Не выше и не ниже, вот уже два года...

Командир полка полковник Яков Прокофьевич Агеев, в довоенном прошлом командир легко-кавалерийского Амурского полка, очень высоко ценил полководческий талант Пирожникова и ни одну операцию не осуществлял без совета с ним.

Подполковник Пирожников не разделял быт и нравы, сложившиеся в среде многих старших офицеров полка. Частые застолья, амурные похождения и прочие пристрастия будто стеной отделяли их от солдат и младших командиров.

Пирожников был другим. Чаще чем в штабе, его можно было видеть в эскадронах и на батареях. А в бою любил находиться, если не в первой цепи или траншее, так на НП, находящемся в нескольких метрах от них, со своею СВТ. Стрелок он был отменный.

Еще он любил ходить в разведку сам лично. На близкое расстояние — один, если путь был не близок — с группой ребят — связных, которых приглашал добровольно.

От желающих не было отбоя. Ходить с ним на дело было удовольствие и бесценная школа воинского мастерства. Для нас, особенно молодых, это был современный Суворов. Так между собой мы его и называли.

Так и в этот раз. Он свой НП устроил недалеко от переправы, прямо перед нашей батареей, чтобы в итоговом бою иметь возможность зрительно охватить все происходящее от фланга до фланга.

На время же боя только 2 эскадрона соорудили ему небольшой окопчик, выложив дерном на метр полукругом бруствер: копать вглубь не позволяла грун -товая вода. Отсюда он руководил и первым и вторым боем.

Вечером накануне, после того, как была пристреляна наша минбатарея, подполковник отправил меня назад.

— Вообще-то ты тут пока не нужен. Передай Павлову пусть заготовит штук по десять «огурчиков» на каждую трубу с этими данными. Сигнал к открытию огня я дам зеленой ракетой. Дуй спать! А вообще появляйся иногда. Мало ли что...

И я, конечно, появлялся. Очень хотелось побывать везде, увидеть все своими глазами и сделать как можно больше для успеха предстоящего боя.

Ночь на батарее прошла спокойно. Минометы мы не окапывали, надеясь на скорый исход боя, лишь расчистили секторы обстрела.

ЧП случилось утром. Один из снарядов, пущенных немцами наугад, разорвался над огневой, ударившись о ствол березы. Осколки брызнули в разные стороны, все бросились на землю.

А когда встали, то один остался лежать. Это был один из старейших казаков - добровольцев ветинструктор батареи Петряков. Рядом металась привязанная к дереву его знаменитая кобылица Зорька.

Пока раздевали и перевязывали «лошадиного доктора», которому небольшой осколок прошил правую сторону груди навылет, было не до Зорьки, а когда подошли успокоить ее, то поняли, что досталось и ей. Один осколок, как ножом, вскользь, прошелся по крупу, левая глазница была пуста.

По всем правилам она была уже не жилец. Таких на фронте пристреливали. Однако Петряков со слезами на глазах просил не делать этого.У нас самих, не знаю у кого бы поднялась рука на такое. Все знали, что это его личная лошадь, с которой он пришел в полк в 1941 году, что не было, пожалуй, в полку такой разумницы, как она.

Оказав и Зорьке первую помощь, как посоветовал Петряков, мы их обоих отправили в тыл. Только теперь, осмотрев свое хозяйство, убедились в том, что этот снаряд наделал и еще бед. Был поврежден один прицел, пробито два котелка, расщеплен ящик с минами. Без команды батарейцы принялись окапываться. Потом это очень пригодилось.

После первого и второго боя мое появление на батарее встречали вопросительным взглядом: «Когда?». Я только разводил руками.

По переправе шло оживленное движение. С правого берега переносили раненых, навстречу на плацдарм — ящики с боеприпасами, термосы с "горячей пищей, перевязочный материал. Приближалась развязка.

Подполковник Пирожников рассчитал все безукоризненно. Недаром в училище преподавал тактику, недаром изучал повадки и приемы ведения боя армиями различных стран мира. А уж гитлеровскую тактику познать судьба предоставила множество раз.

Пришли, наконец, в движение 3-й и 4-й эскадроны. 3-й занял оборону по дуге, где левый фланг упирался в берег реки Лютая, а правый имел локтевую связь с левым флангом 2-го эскадрона. 4-й окопался аналогично третьему, но на правом фланге 2-го эскадрона.

Ждали. И все же неожиданно (в 16.00) заговорила вражеская артиллерия и минометы., Били четыре пушки и восемь минометов. По-прежнему, не зная истинного начертания линии нашей обороны, какими силами мы располагаем, лишенные наблюдательного пункта на соснах, они обрушили весь огонь по переправе и обнаруженным позициям 2-го эскадрона.

Очень хотелось, очень было бы нужно ударить из наших орудий и минометов по этим наглецам: расположение и той, и другой огневой уже давно было на картах командиров наших батарей.

Но было нельзя. Пропадала вся прелесть предстоящего: немцы попрежнему должны быть уверены, что здесь в обороне, в крайнем случае, неполная рота без средств усиления. Приходилось терпеть.

Появились убитые и раненные в эскадронах. Две мины упали точно по переправе. Мостик разнесло. Были ранены саперы, пытавшиеся его восстановить.

Даже, когда бой уже шел, фашисты продолжали обстреливать переправу, зная, что снабжение обороняющихся шло здесь.

За грохотом разрывов не сразу услышан был рев моторов. Но вот из — за здания лесопилки показались два танка Т-4 и две уже знакомые бронемашины.

Наверное, командиру фашистского батальона здорово «намылило холку» вышестоящее командование за две «проигранные» атаки, что он решил идти «ва банк», введя в бой весь батальон, всю приданную ему технику, и сам возглавил наступление.

Соотношение сил, по его разумению, было просто подавляющим — один к четырем. Это,— не считая артиллерии и танков, и, несомненно, высочайшего мастерства солдат вермахта. Удар он решил нанести на нашем левом фланге, возглавив правую, более многочисленную часть батальона. Левой, видимо, отводилась вспомогательная роль.

Наши бронебойщики, а у них прибавилось две противотанковые пушки, начали обстрел еще издалека, но безрезультатно. В ответ на это заговорили противотанковые пушки и пулеметы. Сразу разбило одну нашу пушку, расчет был выведен из строя. Автоматчики, построившись в цепи, стали глубоко обходить нашу оборону еще метрах в четырехстах, и потому оставались недоступные для нашего прицельного огня.Вот уже стали слышны резкие команды. Командир батальона, размахивая стеком, как дирижерской палочкой, что-то настойчиво выкрикивал хрипловатым баском.

Наверное, эскадронам надо было открыть огонь чуть раньше. Случилось то, что произошло во втором бою: не ожидая встретить далеко за флангами 2-го эскадрона нашу оборону, фашисты «нос к носу» столкнулись с изготовленными к бою, замаскированными травой и ветками нашими солдатами. Автоматная и пулеметная трескотня поднялась страшная. Местами схватка шла врукопашную. Автоматчики волна за волной шли так густо, что порою не хватало огневых средств, чтобы справиться с ними. Часть бойцов оказалась в окружении.

Погиб командир пулемета и наводчик, в расчете остался один Мамбет Ибрагимов. Будучи сам ранен, выкосив фашистов вокруг себя, он вынес пулемет на новую позицию.

Особенно рьяно фашисты атаковали 2-й эскадрон. Пулеметчик Григорий Усольцев был ранен еще во втором бою, но попросил оставить его еще для решающей схватки. Его «максим» оказался на самом горячем участке, где во главе атакующих шел командир батальона.

Сначала автоматчики замешкались и отхлынули, но снова посланные властными командами комбата, ринулись на наши позиции. Снова Усольцев был ранен. Погибли все бойцы из его расчета, поврежден был пулемет. Григорий из автоматов погибших товарищей продолжал отражать атаку, пока командир пулеметного взвода лейтенант Искаков не отправил его в тыл. Дополз Гриша до берега речки напротив огневой минбатареи сам. Был еще раз ранен шальной пулей и потерял сознание. Минометчики донесли его до санитарной повозки.

Слева от него косил фашистов Михаил Силин. По рассказам очевидцев, именно он уложил командира фашистского батальона. Наводчик станкового пулемета Барей Хасанзянов, участник первого и второго боя, тоже раненый, находясь в головном взводе под огнем танков и бронемашин, не давал приблизиться левофланговой группе автоматчиков, возглавляемой комбатом. В ход шли гранаты, приклады, кулаки. Но после гибели комбата, что-то во вражеском натиске надломилось. Они отхлынули. Слышно было, что офицеры надрываясь, что-то кричали отступавшим.

В это время бронебойщик Саша Архипов отличился вновь: со второго выстрела он зажег первый бронетранспортер, всадил бронебойный снаряд под башню танка Алексей Гаврилов и ее заклинило. Сделав еще два выстрела, Гаврилов зажег и головной танк. Защитить своих бронесилы врага уже не могли.

Двигаться вперед им мешали подбитые машины, маневр вправо и влево был невозможен: по обе стороны дороги была топь. Развернувшись на месте, второй танк столкнул на обочину горевший броневик и пополз назад. Второй броневик укатил еще раньше.

Это была еще не победа, но по всему чувствовалось, что перелом наступил. Еще местами шли рукопашные схватки с глубоко вклинившимися немцами, еще слышались возбужденные голоса наших ребят: «Иван, смотри —слева!», «Дай гранату!», «Ползи — я прикрою», «Ах, ты — гад!»; команды командиров, стоны раненных. Но все реже и дальше был треск «шмайсеров».

А мы, на минометной, все ждали. И «это» пришло. Поднялись в атаку все три эскадрона. Стреляя из автоматов и карабинов, сабельники бросились преследовать отступающих фашистов, с задачей окружить их до того, как они достигнут своего рубежа перед Желтоводьем. Но догнать их было делом невозможным: слишком натренированы были эти длинноногие белокурые гренадеры — краса и гордость «третьего рейха».

Вот тогда и взлетела заветная зеленая ракета. Били мы с наслаждением, с чувством выстраданного, но выполненного долга. По десять мин на каждый миномет, а их было двенадцать — это было здорово! И падали сейчас наши «огурчики» именно там, где бежали обезумевшие от страха остатки батальона фашистов. Сколько их добежало до спасительного рубежа — не знаю. Не много. 120 осколочных мин — это не шутка.

Одновременно «врезали» вражеским артиллеристам и наши пушкари. Во всяком случае, после обстрела их батареи, стоявшей на опушке, даже спустя пять дней, что стояли мы тут в обороне, по нас не выстредила ни одна пушка.

Вечером, до заката хоронили убитых. Их было 14 человек. Среди них — секретарь парторганизации полка старший лейтенант Ермилов, отважный бронебойщик Архипов. Ранены были 25 человек. В основном во 2-м эскадроне, принявшем на себя главный удар.

Зрелище, открывшееся нам после боя, было потрясающим. Все пространство от позиций эскадрона до Желтоводья было усеяно трупами врагов. Особенно густо лежали они против окопов 3-го эскадрона, куда настойчиво гнал своих автоматчиков, несомненно, храбрый вояка командир вражеского батальона. Местами трупы лежали один на другом. Поредели и кустарник, и трава, выкошенные бушевавшим здесь огнем. Трофейщики собирали оружие и снаряжение, разведчики добывали документы из карманов и полевых сумок солдат и офицеров и складывали их в вещмешок.

Уже только один вид убитых говорил о том, что драться нам пришлось с частью не рядовой. Все они были из 511-го гренадерского полка, переброшенного сюда из-под Белгорода вместе с любимицей фюрера танковой дивизией «Великая Германия». Все, как один, рослые, белокурые, голубоглазые. В новеньких мундирах и начищенных сапогах, лежали они теперь в самых неожиданных позах, найдя вечный покой на болотистой равнине в центре России.

Садилось солнце, окрашивая розовым цветом их обескровленные лица, легкий предзакатный ветерок шевелил их выбившиеся из-под касок светлые волосы. Казалось, что они живы и только ненадолго вздремнули после трудного дня. Но нет, не встать им никогда. Ни Ганс, ни Фриц, ни Отто, ни Вольдемар никогда не вернутся к своим Гретхен, Эмилии, Гильде или Вольтраут. Не дождутся сыновей родители, осиротеют дети, овдовеют жены, не дождутся своих суженых невесты.

И это сделали мы... Противоречивые мысли теснятся в голове. И вопросы, вопросы, вопросы. Без ответов.

' С нашей стороны все ясно — мы защищаем свою родную землю, свой народ. Били, бьем и будем бить беспощадно любого врага — ибо нет ничего выше, чем не дать в обиду свой родной очаг. Так было с колыбели человечества.

Но они-то, они! Цивилизованная страна в центре Европы, очаг мировой культуры, страна великих философов, ученых, поэтов, писателей, художников, музыкантов... Как можно огнем и мечом нести какую-либо свободу? В ходе войны им не раз давали по зубам и у старых границ, и под Ельней, Москвой, Курском, Сталинградом... Неужели им было непонятно: нам их «свобода» не нужна!..

Вообще до сей поры для меня великая загадка: как могла такая высоко ккультурная страна напасть на огромную державу? Вразумительного ответа нет ни от историков, ни от политиков. А он нужен...

Солнце уже село. Опасаясь сюрпризов, подполковник Пирожников вывел в тыл на отдых и для приведения себя в порядок эскадроны, а на ближних подступах к переправе поставил заслон из состава свежего 1-го эскадрона, не принимавшего участия в боях и находившегося в резерве и на охране полка с флангов и тыла.

Прозвучал салют над могилой наших погибших. Слышно было, как с немецкой стороны тарахтит тягач с прицепом - лотком, при помощи которых немцы обычно собирают убитых с поля боя.

Построив эскадроны на просеке недалеко от штаба, командир полка Яков Прокофьевич Агеев и Пирожников поблагодарили солдат за отличную работу. Комиссар полка майор Акбаев назвал имена особо отличившихся, представленных к наградам. Самый необычный трофей - стек командира немецких гренадеров был подарен солдатами Пирожникову.

А через пару часов я был уже снова со связными эскадрона в штабе полка. Чисто выбритый, как ни в чем не бывало подполковник Пирожников собрал нас вместе.
— Идем в разведку. Надо пощупать фрица после такого дела. Кто со мной?

Все сделали шаг вперед.

1991 год. Глава из книги Марата Шпилёва " Я должен рассказать..."