Личные, "интимные" дневники молодого солдата Великой Отечественной войны IV

9.04.43 г.
Тёплый, ласковый ветер гладит меня по щекам и треплет волосы. Ожесточённо чирикают пичуги, весёлые стрекозы У-2 резвятся неподалёку. Взлетают, кружатся над лесом, садятся, вновь взлетают, деловито бегают по земле. После наших чудовищ эти пташки кажутся весёлыми и безобидными.

Я нёс молочко и присел отдохнуть на пригорке. Уж больно хорошо на улице! Поля лишь изредка белеют лощинами, небо хотя и пасмурно, но ласково. Вдали за Доном, на отрогах речных склонов, как игрушечные, стоят изящные домики и важно высится между ними неподвижный ветряк.

Утром сегодня был отвратительный сырой туман. Сидя в Ф-3 (кабина стрелка-радиста – Ред.) и ожесточённо сдирая шкуркой ржавчину с болтов, я злобствовал на дождик и на солнце, которое нас забыло. Сейчас же вместе с непогодой ушло и пасмурное настроение, и хоть ночь придётся стоять в карауле, всё же не печалюсь.

Однако идёт синяя-синяя туча. Надо тикать домой, в тёмную и грязную землянку. Не больно хочется, но что поделаешь. Пока что без крыши над головой не проживёшь. Но скоро!..

11.04.43 г.
Какую чудную сказку видел я сегодня ночью! Будто маленький городок Углич, где я жил с мамой, заняли немцы. Они никого не убили, а мы видели от них всяких благ. Немецкий комендант привёз с собой дочь - 17-летнюю красавицу. В неё я и был пылко влюблён всю долгую ночь. Как стройна она была и изящна, какие красивые ножки в немецких туфельках мелькали перед моим пылким взором! В четыре утра я проснулся, сожалея о том, что больше никогда не увижу свою немочку, но вновь уснул и – о, чудо! – вновь целовал любимую и влюблённую в меня девушку…

Эта весна властно вошла в душу, не даёт ей засохнуть в грязи и тесноте землянки, заставляет томиться, тосковать, чего-то ждать, к чему-то стремиться. Сердце щемит в предвкушении встреч, милых, ласковых глаз…

Утром, стоя на тех. инструктаже, целиком был под властью ночных грёз и, всё ещё думая о любовных встречах, попал на уборку грязи вокруг землянки. Злобно матерясь и скобля деревянной лопатой грязный лёд, постепенно стал забывать нежное создание и её ласки. Только эти строки останутся памятью о пережитых счастливых мгновениях. Пускай во сне, но они были – эти дивные часы, были!

День сегодня солнечный и ясный.

Дело к вечеру. Весь день сидел в Ф-3, копался в рации. До чего же хорошо и удачно, что я радист! Сижу один, никто не мешает, работа «не пыльная», не физическая. Аккурат для меня. Солнышко нагрело фюзеляж, я разулся, разделся – мягко, удобно, тепло, светло. Была помеха – блоха кусала, да и ту сейчас изловил и отвёрткой раздавил. Так что всё прекрасно.

А ведь здесь, в Ф-3, что хочешь делать можно! И заниматься, и отдыхать, и письма писать. Во открытие!

Однако кончаю и иду за молоком. А потом в наряд куда-нибудь. Неохота. Работать лучше.

30.04.43 г., аэродром Чернава.
Тёмная, сырая, холодная землянка. Большая, и лишь два маленьких окошка бросают скудный свет на верхние нары. На них-то у одного из окон я и пристроился.

Туман и моросящий дождик прогнали с улицы. Начавшееся было лето вновь отступило. А жаркие дни были. В один из таких дней, позавчера, я шёл из столовой сюда, домой. Нужно пройти весь аэродром, и в середине пути я лёг почитать. Рассказ оказался интересным, увлёк и заставил забыть окружающее. Но вот герои переженились, автор раскланялся с читателем, и я снова очутился на военном аэродроме. Прямо передо мной, в полукилометре, стоял аварийный Ил. Одна нога у него подломилась, и левое крыло бессмысленно торчит вверх. Вокруг него копошатся технари: вытаскивают.

Сзади слышатся выстрелы: пристреливают пушку на истребителе. Снаряды пробивают фанеру пристрелочной мишени и впиваются в землю на соседнем покатом поле. Облачка разрывов скачут по пахоте.

На бреющем прошёл «Дуглас» и скрылся в лощине. Из-за бугра вынырнула «Кобра» и, сделав стремительный круг, села на свои три ноги, по-утиному переваливаясь на неровностях лётного поля.

Потом раздался отдалённый гул. Вернее, не гул, а его признаки. Над лесом показалась стая самолётов и, опережая звук моторов, пронеслась над «Т» (посадочный знак - Ред.). Впереди шла белая «пешка», а за ней, словно стая птенчиков, Яки. Лишь после того, как ушли свечкой «ястребки», донёсся звук их моторов, а Пе, красиво взмыв за «девяткой», пошла на посадку. За ней посыпали из облаков и птенчики...

Аэродром жил своей напряжённой жизнью. На ВМЗ (воздухо-маслозаправщик - Ред.) я доехал до своего леска, где ревели моторами Илы, и направился в лесок сачкануть.

Сюда из Лебедяни добирался поездом из Ельца, потом на автомобиле. По железке сначала ехали в товарном вагоне, а потом на буферах нефтецистерны. Последнее мне очень понравилось. Просторы полей не загорожены стенами, можно залезть на верхний мостик цистерны, оттуда любоваться лугами, перелесками и сверкающими на солнце речками. Тёплый, ласковый ветер треплет волосы и комбинезон, дует в нос и в рот. Так это приятно, а главное, ново.

Чтоб не пылились глаза, надел лётные очки, и на остановках бабы и девки уважительно смотрели на меня: «Лётчик!» А мне это даже приятно.

В Ельце вылезли. Посмотрев на разрушенный вокзал, на воронки, услыхав, что станцию каждую ночь бомбят, отошли подальше от железки. А начальство совсем утекло «искать аэродром».

Засыпая у гостеприимной хозяйки, мы шутили, что сегодня не прилетят: во-первых, Пасха, а во-вторых, мы здесь, а нас немцы принципиально не бомбят. Ночь действительно прошла спокойно. На утро Белуша варил лапшу, а я помогал хозяйке убирать квартиру: вытаскивал из комнат осколки разорвавшихся бомб. Они залетели туда во время прошлого налёта.

Только покушали, приезжает Катюргин на машине. Подивились расторопности базы, прокричали «Ура!» по сему поводу и, погрузив вещи на грузовик, пошли через город пешком.

Городок ничего, приятный на вид. Хоть редко, но попадаются и хорошенькие девчата. Немцы были в нём четыре дня, но всех перебить не успели, и дома тоже, в основном, целы.

Приехали сюда, в Чернаву, под вечер. Первую ночь спали на улице. Было не холодно.

Кормят тут весьма прилично. База хорошая, евреев мало, и даже шофера вежливые, и подвозят, если попросить, а повар даёт добавки. Что-то небывалое. Жаль, что не придётся жить в сей Аркадии: Борисов вчера на «стрекозе» (самолёт У-2 - Ред.) прилетал и сообщил эту новость. Пропали наши труды по уборке леса у землянок, пропала цветочная клумба, которую с таким увлечением делали вчера Васька Шестунов и Сазыкин.

Сегодня ничего не делаем, большинство спит. Тем более что погода подходящая.

На фронте затишье. Авиация не действует, даже ночью не стало слышно дальних бомбардировок... Видимо, скоро разразится буря. Её ждут и боятся неизвестности... Видимо, к концу лета всё решится. Четыре месяца осталось. Где будет мама, я, что с нами будет? Всё так неопределённо и неизвестно.

От мамы нет писем. А так бы хотелось поговорить с ней. Приятно, когда тебя слушают, любят, уважают. А в Рыбинске было такое.

Вчера капитан Катюргин отколол номер:
- Номофилов! Вы чего улыбаетесь?! Вы у меня доулыбаетесь, заработаете что-нибудь!

Это он, наверное, сам почувствовал, что смешно выглядит, с видом генерала расхаживая и распоряжаясь уборкой сухих листьев вокруг землянки. Тоже воображает, наверное, что начальник, что судьбы мира решаются его словами... Эх! Женька вдарился в политику и мучает меня бесконечными рассуждениями про папочку (имеется в виду Сталин – Ред.), аги (т. е. Адольф Гитлер - Ред.) и других.

Весна будит чувства. С нежностью вспоминаю Валюшу, Казань, мои с ней встречи. Про Нину К. изредка по привычке вспомню и поморщусь. Момент, когда она стала мне неприятна, таков. Мы сидели с ней на диване. Не горел свет, и у меня закопошилась шальная мысль: «насажу». Целовались, я клал её на диван, горячо обнимал, и она отвечала мне пылкими ласками... Случилось так, что она стояла на коленях на диване, я сидел у её ног. Руки мои обнимали её за талию, потом сползли ниже и обхватили колени. Лицом, прижимаясь к животу, дрожал от близости «того» момента. Но вот я почувствовал через ткань юбки рейтузы из какой-то толстой, тёплой материи. Завязки, резинки, пуговицы – эти подробности почему-то показались неприятными, даже противными. Правда, тогда это лишь скользнуло по сознанию, я повалил её, сам устроился сверху, она даже прошептала: «Ну же...» Но слишком много я думал о её святости, недоступности. Я внушил себе, что никогда не буду обладать этой девушкой. И не дерзнул поднять юбку и, содрав рейтузы, погрузить свой член внутрь ждущего и трепещущего тела... Зажёгся свет, а мы так и не стали родными... И теперь, вспоминая этот миг, я радуюсь, что так случилось, что всё кончилось. Бог с ней, с Ниной.
Белушка сварил лапши, зовёт есть. «Ох, - говорит, - и вкусно!» Бегу!..

1 Мая 1943 года.
Ничего особенного. Ни огорчений, ни радостей. Кормят так же, как всегда. Дают по 200 граммов эрзац-водки, противной и на запах, и на вкус. Отдал свою долю Белуше. Бедняга даже подлизывался ко мне из-за неё.
День пасмурный, и ветрено. Блокнот мой чем-то пропитался. Записи на предыдущих страницах расползаются, боюсь, не погибли бы совсем.

Сижу в землянке, приготовленной под столовую. Очень хорошо: тихо, удобно (есть столы и скамейки), свет идёт через окна в крыше - умно приспособлено.

Ревут моторы взлетающих ястребков. Чего они в праздник летают? А-а-а! Ведь видели сегодня в облаках «Юнкерса». Значит, война идёт. Последнее время вновь набросился на радиосхемы. СПУ Ф-3 учу наизусть, повторяю РСБ-бис (бортовая радиостанция - Ред.). Достал инструкцию и, кстати, просмотрел РСИ-4 – ничего приёмничек. Надеюсь быть механиком по радио во вновь организуемой 3-й эскадре. Тогда работнём!

Снова прочитал весь блокнот: ху ня. А всё же, читая, ясно представил себе маму, Рыбинск, и прошедшее. Но сейчас мысли целиком в будущем. Что-то крупное назревает, грандиозные события готовятся. Скоро всё должно решиться. И вряд ли придётся писать строки: «Вой, ветер осени третьей, России просторы мети...». Или что-нибудь изменится, или меня не будет.

10.05.43 г.
Болею. Ха-ха-ха! Со 2-го числа занедужило, и ходил как во сне до 6-го. Нагнал температуру до 400, и с помпой был доставлен в лазарет. По синей пилотке и шевелюре меня приняли за патриция, и я лежу в офицерской палате, держа себя независимо и гордо. Плебейская проходная комната грязна и неприветлива. Тем резче уют и чистота нашего обиталища. Стол под белоснежной скатертью, сирень, приносимая милыми сестричками. Они здесь на редкость приветливы и заботливы. Нежно улыбаются и ходят бесшумно. Мои соседи: старичок из БАО (батальон аэродромного обслуживания – Ред.), в прошлом зав. конторой какого-то «облснаба», а ныне снабжает штанами солдат; второй – лётчик с Ила.

Отказал мотор, и он сделал лихое сальто. Фюзеляж – вдребезги, мотор цел, а лейтенант разбил голову и зашиб грудь. Сейчас он лежит – интересный, с забинтованной головой – герой! – и беседует с пришедшей навестить его девушкой. Эфирное создание лепечет о знакомых майорах и полковниках, героях и орденоносцах. Так, поблядушка. Остальные две койки свободны. Я уже здоров и с ужасом жду момента, когда за мной захлопнутся двери прелестного заведения, и я снова стану «младшим» и загнанным. Снова красноармейский паёк и мечты о масле. Эти дни безмятежного отдыха надолго смягчат воспоминаниями существование. Ровно год назад я лежал в Будённовском лазарете. Тогда, 11 мая, радостно-взволнованный Женька прибежал за мной: «Собирайся, завтра едем!» И начались наши странствия – второй цикл – боевые.

Ещё год назад запуганным шмасовцем я начинал жизнь в боевом полку, среди Козловых, Зайцевых, Сергеевых. Тогда меня возмутило и до слёз обидело, что «рядовых в библиотеку не записывают»... Я носил обмотки и мечтал о звании младшего сержанта.

Ещё дальше вглубь времени... Май 1940 года проходит в волнениях близких зачётов, в весеннем вихре увлечений и поцелуев. Неразлучная «лейка» оставила много дорогих сердцу фотографий, которые, вероятно, пропадут вместе с мамашей.
Весна 1939-го уже чуть просвечивает сквозь туманную дымку забвения. Тогда была Нина Кирсанова, Соня Мараева, ДТС (детская техническая станция - Ред.).

Память о тех днях, полных маленьких детских огорчений, страстей и увлечений сожгла мама... Да, никогда не забуду я свой первый школьный дневник! Холодное, опьяняющее бешенство наливает голову, лишь подумаю о бессмысленной гибели единственного и самого дорогого друга. Не знаю, было бы мне более тяжело, если б с дневником погибло всё и дура-мамаша тоже...

На улице дивно. Солнце, поля зеленеют, май и бегающие на свидание девушки навевают лёгкую грусть по уходящей так бессмысленно молодости. Сгорело так глупо детство, горит - ещё бессмысленней - молодость. «А годы уходят, всё лучшие годы»…
Наши помаленьку действуют. Не вернулся капитан Приписнов... Гроза впереди. Скоро-скоро всё прогремит и прольётся на землю обильным дождём крови, градом свинца и стали, громом взрывов и, может быть, умиротворится ароматом нового страшного немецкого газа «Schwarz Bill». А потом оставшиеся в живых увидят конец борьбы титанов – бойни дураков за чужое счастье.

11.05.43 г.
Последние часы досиживаю в уютной палате, в столь гостеприимном для меня лазарете. Столь же быстро, как и к плохому, привык к хорошему. Нежная забота сестричек, накрывающих от мух, когда задремлешь, масло к чаю, тишина и уют – всё как будто так и надо...

Ровно год назад я, волнуясь, покидал будённовский лазарет. Меня ждала весёлая сумятица сборов, дорога и прелесть неизведанного. Теперь меня ждёт постылая землянка, наряды и инженер. Всё – и дорога – не ново, и на другом месте будет то же.
А вдруг механиком в третью эскадру переведут? Ой, нет, слишком хорошо... Хотя судьба меня баловала...

Итак, прощай, лазарет и милые сестрички! Я снова задрипанный «младший».

13.05.43 г.
Хи-хи-хи! А тут не так уж плохо. Машины прилетели, и Власенко и Ильины мне больше не начальники. Сергеева нет, комиссара не видел. Пока всё идёт прекрасно. Погода – изумительная! Кормёжка - тоже.
Белуша ходит по лесу, собирает птичьи яйца. Хотим сварить и слопать.

Написал пяток писем: дневалю. В землянке пусто, сакодавы предпочитают спать на улице. Устроился удобно, поэтому перо бойко марает страницу за страницей.

На одной из вновь пришедших машин стоит новая рация РСБ–3 с приёмником УС–4. Азартно взялся за её изучение. Не оставляю мечту попасть в 3 АЭ механиком.

От мамаши всё нет вестей.

17.05.43 г.
Зной раскаляет деревья в лесу, машины. Только у нас, в землянке, прохладно. В общем, неплохое изобретение.

Вчера «открывал навигацию», купался. Славно, какое громадное наслаждение!

А позавчера долго грустными очами взирал на хорошенькую стройную девочку. Она похожа на Нимфу Бибич, только ещё тоньше. Черты лица такие же изящные, а глаза тёмные и большие.
По своему обыкновению я бесстыдно уставился на милые ножки, говоря себе: «Всё равно ты её не получишь, сопливый солдат, так что не за чем и авторитета, и уважения добиваться». (А в Будённовске с Нимфой точно так же было, а кончилось - объятиями. Может быть, и тут?.. Ой, Юрка!)

Ну вот, смотрю я на неё с кислой рожей, а она - напротив меня, вдруг к дереву прислонилась (так и я стоял) и на меня обратила свой глубокий, бархатистый взор. Кровь бросилась ко мне в голову, сердце гулко забилось. Но я выдержал этот поединок. Через минуту она, скучая, ушла. Эта девушка - Соня Цветкова, из Ярославля, служит «эрзацем» (т. е. ненастоящим солдатом - Ред.) во взводе у Юрки Заюнчковского. (Да, Юрий Петрович вырвался-таки из нашего полка и сейчас процветает в роли начальника.)

Ну, вот. И теперь я решился завоевать эту крепость, памятуя, что много, на первый взгляд, неприступных крепостей сдались без боя – Нина, Валя, Нимфа. Итак, смелее, Юрик! Жаль, что причёску состриг, но ничего, и так шуранём. Бог мой, неужели добыча? Вот бы счастья-то было!

Заюнчковский говорит, что мог бы взять меня к себе радиомастером, если бы из полка отпустили. Эх, вот бы удрать!

Погода чудесная. Соловьи бессменно надрываются среди зазеленевших дубков. Луна исправно нагоняет лирическую тоску и печаль

Старший лейтенант, читавший нам вчера лекцию, заявил, что химическая война будет обязательно. Страшно.

22.05.43 г.
Весь день с утра нудный, не прекращающийся дождик. «Трипперная погода!» - говорят моторяги, тоскливо взирая на низкое, серое небо. Землянка с печкой оказалась весьма нужной. Как-то не верится, что завтра может быть жара и заползти в прохладу землянки покажется облегчением. Кажется, что вечно будет эта муть: сырость, дождик и слякоть. Только вымытая молодая зелень радует глаз и напоминает, что лето идёт.
Вчера был боевой вылет. В час ночи разбудили надульников вешать «пикирующий вариант», в два - подняли всех.

Напряжённая деловая беготня наполнила молчаливый тёмный лес. Соловьи только начинали вызванивать первые трели, а кулоны (электрики - Ред.) уже тащили с зарядкой аккумуляторы и, приглушённо матерясь, втыкали «сотки» (бомбы в 100 кг - Ред.) оружейники. Но вот крик: «От винтов!» Раза два чихнул мотор, и торжествующий рёв помчался в сумрак леса.

Вспугнутая тишина закружилась и улетела куда-то. В другом конце леса, фыркнув, взревел другой мотор, и вот уже все, до этого тихие и спокойные машины, превратились в дьяволов, в злобных демонов войны. В оглушающем, похожем на безмолвие мире беззвучно носились призраки автомашин, суетились, размахивая руками, людишки, такие маленькие и беспомощные. Кричи, стреляй, бей в железку - всё равно ничего не услышишь.

Как немое кино. Когда наконец стихла эта «симфония лошадиных сил», голоса и шумы вновь проявились. И неожиданно оказалось, что соловьи по-прежнему на своих местах и поют невозмутимо.
Потом ещё два часа ожидания - и зелёная ракета: «Вылет!» Снова рёв, потом стоянка опустела, и высоко вверху пролетела стая птичек, так не похожих на большие и тяжёлые самолёты.

Техники пошли завтракать. А за двести километров (там, куда полетели наши) - невообразимая каша из взрывов, пожаров, пулемётных очередей и разворотов. Пока мы грызли сухари, сгорел Синельников и его сбитая машина взорвалась на земле.

Прошло полтора часа. «Пешки», «побрив лес» (на бреющем полёте – Ред.), зарулили на стоянки, и я принялся устранять неисправности. Женька спал с наряда, и я чувствовал себя на верху блаженства, записывая отказы и суетясь. Чинил СПУ, потом пришёл Женька - и вечер. А там и наряд.

Сейчас сижу дневальным в землянке командира полка. Никого нет. Крыша протекает, и вокруг меня льют потоки. На земляном полу - лужи. Ох и противная погода!
Тоскую по Сонечке Цветковой - из взвода Юрия Заюнчковского. Вчера видел издали, мельком - и несчастен... А она мне улыбается... Как-то слышал, как одна девушка говорила про меня: «Хорошенький мальчик!»

28.05.43 г.
Сегодня ночью ходил патрулём у самолётов. Ночь была тихая и тёмная, с Шибаем ходили и говорили о девушках, родине и чувствах. Сменившись в два часа, состряпал пару талонов на завтрак в лётную столовую и утром нажрался «до пуза». В заключение пиршества выпил полную флягу сладкого чая с молоком. Хорошо!

Вчера привезли ВАПы (ёмкости для сброса отравляющей жидкости с самолётов - Ред.), и химическая война вновь стала реальностью. Вероятно, наши начнут первые... Вот и начало конца...
Веня, в ответ на моё пессимистическое письмо, прислал книгу Василия Гроссмана «Народ бессмертен». Прочитал её запоем, хотелось бы поговорить с Авениром об этом.
Идёт дождик... В землянке темно, сплющенная снарядная гильза служит светильником. Копоть и дым самокруток. Дождь пригнал сюда технарей, шумят, поют, толкаются. Кончаю, лезу на нары (второй этаж), «доберу» часик до обеда.

5.06.43 г.
Ух, жарко! Несколько неподвижных облаков одиноко висят, словно приколотые на голубом крепдешине неба. На окраине леска возлежит на шинели Юрий Алексеевич: он изволит загорать. Надел плавки и радуется, что в январские морозы вспомнил про лето и заказал мамаше это дивное приспособление.

Ну вот, Юрий Алексеевич нежится на солнышке. О чём мечталось в кошмарные старосельские ночи, о чём думал, как о великом счастье, глядя на морозом подёрнутую луну и озарённое бледным светом мёртвое снеговое пространство, – наступило. Сейчас мне хорошо, даже очень...

А в голове проплывают милые, невозвратные дни детства... Красное... Волга... Такие же, как сейчас, молчаливые, знойные дни. Волга и берег её – свидетели моих лучших дней. Вот в такой же день я впервые сидел с Шурёнкой на берегу. На ней были чёрненькие плавки с рядом пуговок на левом боку (сколько раз я потом расстёгивал эти пуговки!) и такие же бюзики. (Бюзики – это меня Лилька научила так называть.) Тело её – молодое, упругое, бронзовое от загара – было рядом. И я – молодой и загорелый фавн – впервые обнимал и целовал слабо сопротивлявшуюся нимфу. А вечером...

Почему-то такие, как сегодня, дни, жаркие и тихие, пробуждают остатки эротики во мне, и причудливая мысль блуждает по закоулкам памяти, выгоняя на свет самые тёмные и сокровенные картины...

...Вот мы с Шурёнкой на койке. Оба знаем, что в последний раз. Закончился прощальный вечер лагерей (завтра уезжаем в город). Шурёнка была на нём. Я напился пива, устал, и было мне не до страстных объятий. Равнодушно смылся я из зала в свою комнату, даже не простившись с милой девочкой. И она пришла... Пришла, робко постучавшись, сняла платьице и нырнула ко мне под одеяло, страстно прильнув трепетавшим телом. Это было единственный раз, когда она пришла сама. Я, задремав было, мигом проснулся. И когда мы оба сняли трусики, я стал заправлять. Нажал. Она вздрогнула, что-то сказала. Мне показалось, что ей больно. Остановился. Но услышав нетерпеливый шёпот: «Ну же, ну!», смело задвинул до конца. Кончил. Откатился в сторону и уснул...

Дурак! Надо было всё с неё содрать (а то бюзики остались), да не удовольствоваться, а ещё разок, да ещё. Эх, сейчас бы!..

А прошлой зимой в Стрелках наслаждался молоденькой плотной татарочкой. Как-то раз не мог попасть, и вдруг нежные, прохладные пальчики обхватили раскалённую штуку и направили куда нужно. Я сказал себе: «Вот это здорово!» и решил, что сие очень приятно.

Ой, какой разврат, какая гадость!

Лесок, на окраине коего я устроился, - на возвышенности. Внизу, в долине, течёт славная речка. Сейчас пообедаю и пойду туда. Между речкой и мною - фронтовая дорога. Мчатся в обоих направлениях машины, грохоча, проплывают тягачи, а за ними громадные хоботы орудий. Пыля, идёт измождённая пехота. Война... А я живу не хуже, чем в Красном. И даже девочку себе нашёл. Серьёзно... не плоха. У Юрки Заюнчковского во взводе. Тоже (как и Шурёнка) ленинградочка. Формочки пышные, но изящные. Особенно как наденет чёрненькие туфельки на каблучках - что надо. Вчера вечером целовались с ней, она сказала: «Приходите ещё...», и сегодня я её потискаю опять.

Ох, и живу же я! Ночью, с часу до четырёх, постоял у самолётов, и вот день отдыхаю. С Женькой вчера поругался. Грозится написать рапорт, да врёт, не напишет. А если напишет, не видать мне тех талонов, как своих ушей, не быть механиком в З АЭ. Увидим.

Ух, жара! Иду домой - обедать.

7.06.43 г.
Воздушная тревога. Приехал генерал и решил подрессировать нас. Промчавшись лихо на грузовике через аэродром, сижу в лесу возле своих самолётов.

Утром строили полк и зачитывали приказ о формировании 3 АЭ. Многие получили повышения, стал механиком 3 АЭ и Юрик. Для меня сие не явилось неожиданностью, но многие неприятно удивлены: «Выскочка!»
Итак, на третьем году службы я «достиг» звания механика, как и тех. л-т Хромеля, служащий 8 лет, как и Женька Б., окончивший училище.

Сержант-механик. Ей-богу, молодец! Ошибку, сделанную после окончания десятилетки, исправил.

Прошлый год в это время я был забитой и запуганной личностью. Женька принимал (первый раз!) машины, и я изредка робко помогал ему. А теперь? Чувствую себя гораздо свободнее и увереннее, чем Е.Б. тогда, хоть и нет у меня такого мастера. В общем, уже чувство такое, что кажется, будто так и должно быть и было давно. Завтра получу тех. талоны. На следующий месяц выпишу мамаше аттестат (распоряжение на перевод денег - Ред.) на 250 рублей. (Как мало, Боже мой! Валька Румянцев 500 высылает.) Всё пойдёт своим чередом. Торжественности и пафоса никакого.

И вот что заметь себе, Юрик: до сих пор ты жил для себя. Спал, купался, читал, писал многочисленные письма. Теперь хоть и для себя, но жить надо по-другому. Приучаться к труду и делать карьеру. Помогать другим, учиться, чтобы к концу лета овладеть электрикой и приборами. Это нетрудно и нужно. И чтоб знали об этом все!

22.06.43 г.

Сейчас 10 час 15 минут. Это я вытащил из кармана самолётные часы, посмотрел на них и поставил перед собой, на лежащий на полочке шлемофон.

Сижу я в Ф-3, в кабине боевого самолёта... Кругом моё царство: умформера, передатчик, приёмник, пульт управления. Левый локоть лежит на АФА-Б (аппарат аэрофотосъёмки - Ред.), спина упирается в контейнер аккумулятора, левая коленка - в РУ-11. Дальше, в хвосте, словно рога, торчат ручки УБК (крупнокалиберный пулемёт - Ред.), блестит круглый глаз прицела. Кругом техника, техника, техника. Машины, приборы, приспособления. Часть их мне подвластна и слушается только меня. За девять раций отвечает сержант Номофилов, а впереди мерещатся звёздочки на погонах. Я поклялся себе, что лишь год побуду в этой должности, потом перелезу выше. Для этого надо работать, учиться, и не мало. Что ж, попробуем.

Техническая столовая всё ещё кажется раем, а масло по утрам - миражом. Так долго хотел этого, что даже не верится. Всё-таки балует меня судьба. И тут вот повезло. Наряды, караулы, патрули - всё кануло в вечность. Только изредка вспомнишь, содрогнёшься и лишний раз восславишь судьбу и инженера Лабиладзе. Всё же я очень многим ему обязан.

Живу я шикарно и, как следовало ожидать, к записям не тянет.

Хотя, чем шикарно? Ну, по сравнению с Будённовском и Казанью - неплохо. А равнять это с Красным - смешно. Там мирное детство, здесь - война. А для войны теперешняя жизнь - рай.
Сейчас в Ф-З ещё не жарко. Открыл верхний люк, солнце сквозь ветки маскировки золотит кабину. Это я тут СПУ ремонтирую (а оно исправно). Послушаем-ка, что есть в эфире... А Валюшу - милую девушку из Казани, вспоминаю часто и грущу... Писал ей много - молчит. Может, и увижу её.

7.07.43 г.
В ночь с 4-го на 5-ое немцы пошли в наступление на Курском, Орловском и других направлениях. Вот он, решающий бой. Ну, держись, Рассея-матушка!

Сейчас лежу в лазарете после аппендицита. Уже выздоравливаю. Наши пока не летают. К основному кавардаку поспею.

Уже поздний вечер. Грохочут за окном танки, гудят ДБ. После операции я уже могу ходить, кормят прекрасно, и верхняя моя половина совсем здорова. А вот из-за нижней приходится пропадать здесь, и не знаю, куда и на что употребить энергию. Вот и сейчас томлюсь и скучаю, и сердце не знает, что оно хочет, что ему надо. Вернее всего, виной этому чёрные большие глаза медсестры Тани, её чудные косы. Бедный Юрик, опять безнадёжно влюбился!

В соседней палате лежала Галочка. Это та самая девчушка, что приходила к лётчику-штурмовику, когда я лежал здесь первый раз с малярией. Тогда она целовалась со своим дружком, а я грустил: «Почему не со мной?» Теперь она, не изменив своего мнения обо мне («Хорошенький мальчик»), целовала меня, но в особый восторг это не привело Юрика. Галочка – вульгарная и глупая дырка, применяется в случае, когда уж очень невмоготу. Даёт лишь лётчикам: меня лобзала по ошибке. В общем, выдра.

Была ещё тут больная девушка – прачка из БАО. Почти такой же тип, только попроще, поглупее и обладает премиленькой фигурой. Последнее и соблазнило меня. Теперь она приходит сюда по вечерам и садится у меня в изголовье. Немножко болтаем, а если нет зрителей, она, симпатично сложив губки, чмокает «в глазки», «в носик», «в губки» довольного солдата. Есть шанс понаслаждаться после того, как выйду. Она походит на Шурёнку, во всяком случае, напоминает её.

Но Танюша, которая и сейчас всё хлопочет за спиной, манит и влечёт, как и всё недоступное. Белый халат делает её чудесно милой… Она грустит о маме, развлекает тяжёлых больных, и сердечко её никому не отдано.

Дурак, Юрик! Куда лезешь со своими грязными лапами?..

Что-то сердце не на месте: тоска, печаль, тревога. То грустно, то обидно, и не поймёшь, почему не спится в этой тихой прохладе июльской ночи… Скоро мне 22 года… Думал, что меня будут уважать, когда мне будет столько, не будут насильно стричь голову… Поплакать, что ли…