Личные, "интимные" дневники молодого солдата Великой Отечественной войны III

1940 год, Рыбинск. Окончен 10-й класс…

Первый слева – Юрка Белов, сын преуспевающего дамского парикмахера. Призван в армию в 1940 году, погиб в 1945 году под Берлином.
Вторая слева: Надя Булочкина. В войну работала на окопах, после войны – начальником планового отдела завода.
В центре Гришка Поповер, спортсмен, предмет воздыханий девчонок. Призван в армию в 1940-м, погиб в 41-м в первом же бою где-то в Белоруссии.
Четвёртая слева: Ниночка Журичева. Во время войны была артисткой оперетты.
Справа – это я, Юрка Номофилов. Призван в армию в 1940 году. Повезло – не убили. Дошёл до Берлина.

27.01.43 г.
Много воды утекло со времени последней записи, ещё больше умчалось километров, минут и городов в прошедшее. Событий (и первостепенных) так много, что страшно браться записывать: неделю надо писать.

Итак - деревня Новоселье, маленькая избушка - штаб, и до Рыбинска - 20 километров. 19 декабря здесь приземлились наши машины, а 26 декабря в девять часов вечера Юрка стоял на подножке подходящего к станции Рыбинск пассажирского поезда. С волнением вглядывался я во мглу зимней ночи. Лесок, поляна, телеграфные столбы и, наконец, тёмная молчаливая громада элеватора. Вот скамеечка, где мы сидели с Ниной Журичевой, вот товарный пакгауз, дорога, а за рекой - город через ложбинку, дом, где живёт моя Konsuello - печаль моя Кирсанова.

Дальше мост (купались), санпропускник, улица Гоголя, знакомые семафоры, авиатехникум (где ходили с Ниной в зимние вечера), наконец, вокзал, перрон - приехали!

Воспоминания бросились на меня, смяли мысли, закружили их, точно снежинки, вихрем, и я очнулся в просторном зале вокзала. А через час, сжимая в руке тяжёлый чемодан, волнующийся и восторженный солдат мчался по знакомым улицам. Вот когда я понял, что значит «не чуял под собой ног»! Мелькнула разломанная церковь, тут целовались с Ирочкой, а ещё давнее, в день своего тринадцатилетия, маленький пионеришка, грызя конфеты, слушал всенощную.

Потом, словно сами собой, умчались назад Кольцовские бани, потом угол, где я расходился с Юркой Московским. Тогда, в 10-м классе мы подучивались по-немецки у Габриэли Николаевны и, возвращаясь с уроков по вечерам, долго, с шутливой церемонностью желали друг другу: «Gute Nacht» и «Alles Gute» («Спокойной ночи!» и «Всего хорошего!», нем. – Ред.). А потом ФЗУ (фабрично-заводское училище – Ред.) - и родной дом.

Перед подъездом остановился, снял шапку и мысленно упал на колени, благодаря Судьбу за счастье. Когда открывал дверь пятого подъезда, рука дрожала. А когда на вопрос мамы: «Кто там?» лепетал: «К Елене Михайловне», задрожал и голос. Даже родная мать не узнала, и пришлось крикнуть: «Мама, ведь это я - Юра!» И бросился в дрожащие объятия матери. Голос её очень постарел, стал глуше. И в темноте, ещё не видя её, я боялся, что она стала старухой. Зажгли коптилку, я взглянул - не постарела! всё такая же! - и радость стала полной.

Прожил дома двое суток, а потом приехал Лабиладзе и забрал меня. Это он сделал так, что я пожил дома... (Да будет благословен он и потомство его на многие века!) За эти двое суток я ухитрился повидать Нину и Нину Кирсанову. С Колькой на радостях поцеловались, а потом он день сидел у меня, и я рассказывал о своей жизни, о пути на родину. (Как же, ведь из Чистополя до Казани летели на ТБ-3 (тяжёлый бомбардировщик – Ред.).

Я смотрел из дверки, и оказалось, что ничего нового не увидел, не почувствовал. Трамвай, да и только!) А у Нины побывал на второй вечер. Тоже волнуясь, поднимался по знакомым ступенькам (ведь на каждой целовались) и когда подошёл к знакомой двери, остановился чуть, уж больно сердце колотилось. Рука сама стукнула, как стучала всегда - два коротких и длинный удар. Нинка спросила: «Кто?» - и вот мы лицом к лицу с ней. Большие карие глаза сначала удивились, потом обрадовались, и в них вспыхнула любовь.

Да, это самое - любовь!.. Весь ореол недоступности, святости, прелести - всё исчезло, и я, хоть и волновался, но нашёл себя, и равнодушный и насмешливый наблюдатель саркастически смотрел, как наслаждается любовью умной и красивой девушки задрипанный солдат. Потом пришла мама и Таня - сестрёнка. Последняя похорошела, лучше Нинки.

Ninon не будет моей подругой жизни, никогда.

Валю Сергееву видел в Казани, она меня провожала до вокзала, говорила, что одинока, ласково смотрела на мой обмороженный нос и просила:
- Юра, если сегодня не уедете, приходи ко мне, я буду свободна...

Но мы уехали. Вот досада! А «поэт», видимо, захотел большего, чем вздохи и пожатия руки, и получил отставку. Валя не глупа и пока давать кому-нибудь большего, чем сердце, не собирается.

Таким образом, и Валя, и Нина - обе недосягаемые божества мои. Эх, кабы волю! Хотя во втором случае - с Валей - я не гожусь в друзья жизни: рожей не вышел, да и мелковат для неё. Хотя, чем чёрт не шутит?! Ха-ха-ха!
Пришла смена. Лезу на печку отдыхать. Нефёдыч - второй дневальный в штабе - заступил на пост.

Продолжаю. Пообедал (две порции). Сейчас только закончил подделывать талоны (на ужин три штуки сварганил). Сыт сейчас и доволен жизнью. Когда съем только одну порцию, считаю день потерянным, и настроение отвратительное. Но, к счастью, руки оказались золотыми. Однако посплю, а то только четыре часа ночью вздремнул.

Служба моя идёт своим чередом. Удачи и неприятности следуют друг за другом, одни сменяют другие, и жизнь движется. Был в карауле семь суток подряд. На третьи сутки засыпался! Проверяющий (инженер Климов) схватил мою винтовку, пока я грелся у лампы ОПЛ (устройство для подогрева моторов в холодное время года - Ред.). Грозил ревтрибунал, но всё сошло на удивление благополучно, даже выговор не получил. Но страдал и не спал целые сутки. А недавно получил (неожиданно) отпуск на трое суток. Хотели как рыбинца послать искать пропавшего хлопца. Но парень сам явился, а мне оформленные документы, чтобы не пропали, всё ж отдали. Командир полка, смеясь, сказал: «Ну, пускай уж идёт к маме». И я поехал.

Два дня жил, посетил большинство друзей и знакомых. Долго был у Нины, беседовал с Ниной Сергеевой. Она была полгода на оккупированной территории и рассказала много интересного про немцев. После пообедал на вокзале и пошёл через Волгу, слегка замёрзшую. На другом берегу остановился, посмотрел последний раз на залитый светом вечерней зари город, вздохнул и ушёл.

Сейчас наши улетели на фронт, большая часть уже уехала, нас, несколько человек под командой всё того же Харюкова, оставили грузить в эшелон техимущество. Скоро - вероятно, завтра - уедем, и кончится моя счастливая сказка. Побывал дома. Все говорят: «Вот счастье, вот повезло!» Да, точно, повезло…

1.02.43 г.
Главное в жизни человека - умение. Уметь - это всё. Русский язык для всех один, каждый может пользоваться всеми его словами. Но один - поэт, а другой не идёт дальше стандартных фраз и выражений. Хотя надо и чувствовать, и видеть. Но всё равно человек может быть поэтом в душе, но никогда не будет им для прочих, ибо не может выразить словами обуревающих его чувств. Нет слова «может» - есть слово «умеет». Можно быть поэтом в управлении машиной, можно уметь жить, сделать себе счастье. «Счастье - это значит, больше радостей и меньше неудач». Так вот, надо уметь сделать так, чтоб радостей было много: во всяком случае - больше половины.

Итак, прошлый год я открыл себе науку любви. Теперь утверждаю, что есть наука жизни. Кто хорошо живёт - умеет, кто бедствует - просто не умеет жить. Последнее время мне везёт. Жизнь складывается так, что обстоятельства меня удовлетворяют, и только иногда влияю на событие, используя или отвергая случаи, лавируя между ними.

Умея, можно заставить себя полюбить; умея, можно хорошо жить. Люди просто не обращают на это внимания, а чисто бессознательно используют умение жить, которое есть, не задумываясь над тем, что можно ещё и подучиться в этом деле.
Нравственных препятствий нет и не надо. Общество можно обдурачивать, только умненько. «Вора бьют не за то, что ворует, а за то, что попался».

Я всё ещё в Рыбинске. Везёт, три дня был дома. Ездил на завод хлопотать о ремонте. Сегодня уехал эшелон, и нас осталось всего лишь четверо. Поедем поездом, опять побываю в Москве, Ярославле, и в Рыбинске прощаться зайду. Конечно. Надо же было так всему сложиться: неисправен РПК-10 (бортовой радиополукомпас - Ред.) и РУ-11 (радиоумформер - Ред.), Женька улетел на «Дугласе», начальников никого нет. Красота! И в город, наверное, завтра поеду.

А зима-то за середину перевалила! Морозы, когда жалит малейшим ветерком, когда в малюсенькую щель врывается холод, кончились. Наступил февраль с метелями и серыми тёплыми днями. Солнце уже греет. Когда нет туч, на небе появляются тёплые голубые краски, а не морозная синева крещенской поры... Давно ли, когда на аэродроме в Чистополе копали землянку под аккумуляторную, стояли последние тёплые осенние дни. И в сердце заползала тоска по прошедшему лету и ужас перед грядущей зимой. И вот сейчас солнце не равнодушное и холодное, а ласковое, тёплое и улыбающееся. А в сердце радость. Скоро конец зиме - и лето. Будем надеяться, последняя военная зима проходит. Ура!!!

Совсем нет мыслей о любви, о девушках, о поцелуях. Не влюблён и не страдаю. По-прежнему брюхо – на первом месте. Пока снабжаю его ничего, жить можно.

А Нина – Konsuello – живёт в 10 км... Как-то в последнюю нашу встречу она сказала: «Такой уж ты у меня!» Хм, у неё... Значит, я в её владение перешёл. Не жирно ли будет, madame Кирсанова?

Вечер.
Откуда взялось это чувство заброшенности и одиночества? Наверное, мама грустит и плачет обо мне... Ведь я один, совсем один на свете... Одно только сердце - мамино - любит и ждёт меня. А умрёт она, к кому же тогда обратиться за утешением, кому поведать грусть и думы? Если пойти в жизни рядом с Ниной? Она красива, умна. Будет хорошо зарабатывать, хорошо жить, одеваться. Будет любить меня. Потому что больше ей любить некого. Пожалуй, она мне поможет кончить институт… Ох, и подлец же я!

В сущности, живу я сейчас неплохо. Один на квартире, в деревне. Начальников никого. Питаюсь хорошо, работа нетяжёлая, и её мало. Жизнь по военному времени хорошая. Не однообразная. Вообще, обижаться не приходиться.
Займусь-ка фабрикацией талонов на обед. Перешли в другую столовую, там, вероятно, будет бардачок. А бардачок для умных людей вещь полезная.

5.02.43 г.
Снова мороз. На аэродроме нас семь человек и три неисправных машины. Завинчиваешь болтики окоченевшими руками, греешься, приплясывая под плоскостью, а вдали, сквозь морозную дымку недосягаемым и дразнящим видением стоит родной город. В нём сегодня две замечательные девушки ждали меня в театр, но проклятые болтики не завинтятся сами - и я остался...

А вчера вечером, уезжая из города, забежал к Кирсановым. Нины не было дома, была только Таня, я знал это. С некоторых пор Танюша на меня поглядывает, и в её огромных глазах светится что-то ещё, кроме гостеприимства и приличия. Сначала, сам того не сознавая, стал зондировать почву, а потом «допёр» и стал закидывать удочку. И вот когда собрался уходить, она пошла провожать меня. Ходили по тёмным улицам, о чём-то болтали, и на прощание я долго перебирал нежные пальчики её правой руки. Одну молоденькую - Танечку - я уже прозевал. Нужно не промямлить эту. Форсировать события... и что выйдет. А Нинка ведь старше меня на год. Пускай другого ищет. Ведь это Тоська её для меня подыскала.

Итак... я смотрю на город и думаю, что там - Таня. Как она мигает большими ресницами, какая у неё очаровательная, ещё не совсем оформившаяся, но прелестная фигурка, какой лоб красивый. Сердце чует весну.

7.02.43 г.
Блеснула возможность стать механиком в цехе радиооборудования рыбинских авиамастерских, но так мало шансов... Но безумная надежда бьётся в голове, и сердце сладко замирает. Ведь это такая была бы удача, перед которой бледнеют самые смелые мечты. Нет, не выйдет это дело. А вдруг?! Тогда - Таня, мама, работа и жизнь, а не существование. Тогда - счастье.

Вчера вечером был у Нины. Долго сидели вдвоём, она ласкалась ко мне, хотела, чтобы я её поцеловал. Но весь вечер говорили. И помимо моей воли она из разговора сделала вывод, что мои намерения самые серьёзные. Но я всё время думал про Татьянку, и лишь она пришла, я оживился. Эх, хороша! Нинка тоже недурна и умна. Уж не она ли играет мной? А? Уж больно я откровенно расхвастался перед ней, что управляю нашими отношениями. А она слушает, смеётся и в глаза не смотрит. Ох, хитра!

А как приятно, когда нежные девичьи пальчики, словно машинально трогают волосы или застёгивают и вновь расстёгивают какую-нибудь пуговичку на гимнастёрке… Неужели он мне верит? Какой будет скандал, если мои намерения осуществятся и Нина про это узнает!

А в город частенько езжу по поручению инженера Минина. Сдаю в ремонт и получаю моторы и своё радиооборудование. Был на 36-м заводе в ремонтных мастерских. Туда и мечтаю устроиться. Вот бы!!!

12.02.43 г.
Вчера был у Кирсановых. Таню застал одну лишь на полчаса. В полседьмого явилась Нинка, и Татьяну отправили в театр. Нинка просила прочитать этот дневник. Смешно и подумать о такой возможности. Не давал, а она дула губки и капризничала. А потом целовались, как безумные. Впервые меня целовала женщина, целовала со страстью, пылко, жарко. Но на моё предложение потушить свет удивилась. Даже мысли такой не допускает. Значит, и заикаться о дальнейшем сближении не стоит. Ну и не надо. Я ей такой фокус преподнесу! Дам прочесть Танюше письмо, ей написанное, но дам так, шутя, сквозь смех, дескать, рассказ написал. Вот девочка в тупик зайдёт!

13.02.43 г.
Уже несколько вечеров читаю «Декамерон». Вот где блаженство! Что ни новелла – то двое в постели. И эту книгу дала мне Нинка. Странно: прочитав сии «новеллочки», от которых у меня стоит, Ninon остаётся равнодушной к этим вещам. Ой, и хитры же женщины!

Что-то плохо стало со жратвой. Была про запас пайка хлеба, в город берёг, но слопал сегодня, не выдержал. И ел-то, как пряник, каждый кусочек смаковал. Придётся спать больше. А доставать есть почти невозможно: в столовой мало кормятся, всех знают. А то бы, конечно…

Однако думы все о Танюше. Как-то она отнесётся к моему «рассказу»?

16.02.43 г.
Черт возьми! Сижу, читаю стихи, а думы лишь о жратве. Прямо хоть плачь! Ну не могу я быть голодным. Даже читать, и то с пустым брюхом не могу: читаю, а самому хлеб с маслом мерещится. А иногда вспомнишь о пирожных, и страдальческий стон вырвется из многострадальной груди...

Однако пахнет скорым отлётом. Хотя инженер Минин уже две недели назначал: «Вылет завтра!», а уезжать не собирался. Теперь же что-то неуловимое произошло, и чутьём опытного скитальца чувствую: последние дни на родине. Пользуйся, Юрик, спеши!

В дивизию послано отношение о том, чтобы меня перевели сюда, в радиомастерские. Может, и случится, что отпустят из полка. А что если поговорить с майором Борисовым на эту тему, попроситься, мол, так и так... А?
Однако уже одиннадцатый час, можно спать ложиться. Порция хлеба, припасённая на завтрашний поход к маме, цела. Вытерпел. Перед носом лежит, а не съел.

Последние дни часто бывал дома. Прихожу к маме вечером, ужинаю, ночую и обратно сюда. Эти ужины превратились в традицию. Приношу отсюда обычно немного крупы, хлеба, картошки и микроскопический кусочек масла. Крупа остаётся мамаше, а из картошки она печёт мне лепёшек. Ох, и хороши! С маслом! Буду их долго считать за идеал лакомства.

Есть у меня одно давнишнее воспоминание. Я был маленький, и было тоже голодно. И вот, помнится мне, мама варила суп с галушками. А маленький Юрик стоит рядом и в нетерпении глотает слюнки. Кажется ему, что ничего вкуснее этих галушек нету. Потом, несколько лет спустя, в период сытости, я ел это кушанье. Ничего особенного. Так и эти лепёшки. Впоследствии, когда будет белый хлеб и сахар без ограничения, эти лепёшки покажутся жалкой преснятиной. Но сейчас… О!

16.03.43 г. Ярославль. 17.30.
Едем в Лебедянь, на фронт. Благополучно покинули Рыбинск, я грустно просмотрел все виды родного города, озарённые солнцем, и пошёл спать. Предыдущую ночь не спали, справляли прощальный вечер, пили пиво и коньяк «Голубая ночь» (денатурат). Ребята, мои спутники, перепились до того, что пытались вонючим «ершом» из денатурата и пива угощать Нину Кирсанову и Валю Бабаеву. Бедные девочки едва вырвались из этой лихой компании в полдвенадцатого. Был и Колька Барышев. В общем, все мне близкие люди.

Когда провожал Нину домой, произошло бескровное, мирное объяснение. Нина сказала:
- Я не подхожу под твой идеал, ты не любишь меня, Юра...
- Ты права, умная девочка, - ответил я. И мы расстались навеки, даже не поцеловавшись.
Мы только знакомы... Сожалений нет.

Рыбинск последний раз мелькнул передо мной своими домами и пароходами на Черёмухе, мама последний раз поплакала на груди у сына. Моё посещение родины окончилось.
Едем неплохо - пока сыты, и жратва есть. Сегодня уедем в Москву, завтра постараюсь забежать к Вене.

22.03.43 г.
Как много было, и, кто знает, сколько будет ещё одиноких бессонных ночей. Гудят, пролетая над лесом, «Юнкерсы», храпят на нарах лётчики, а я сижу и дневалю. Всё же хорошо, что не на улице. Ночь сегодня хмурая и холодная. Сосны шумят под резким холодным ветром, половинка луны тускло виднеется сквозь дымку туч. Сейчас сюда приходил Калюжный. Несчастный паренёк ходит патрулём по лесу всю ночь. Поставил его Маглич, указав центром охраняемого участка свою землянку.

23.03.43 г.
«Пора, перо покоя просит, я девять писем написал...» Ну, хоть не 9, а 5. Но всё же устал. Свет уж больно плох. Потом как-нибудь соберусь написать. А сейчас - неохота. Ночь. Дневалю.

25.03.43 г.
Летоганы (лётчики – Ред.) залихватски храпят. В землянке холодновато. Это я дров сухих не смог достать, сырьём топил, надымил, вызвав неудовольствие Бердникова. Четвёртые сутки на исходе, как я денщиком (дневальным) в землянке лётного состава. Слежу за наличием света, воды, тепла, чистоты и пр., и пр. Отвечаю по телефону: «Дневальный сержант Номофилов слушает!» и сплю на земляном полу под вешалкой (на манер собаки).

Вначале, когда сюда вошёл (это было на второй день после приезда), печаль и тоска объяли. Темно, грязно, ново. И обидно уж больно прислуживаться этим обормотам. Сразу после дороги, Москвы – и в такую дыру, да ещё затычкой. Проснувшаяся дома гордость было забурлила. Но... Прошло три дня, и всё улеглось. Гордость вышиб Янченко. Попривык и успокоился. И бурные вздохи негодования уже не поднимают грудь, когда какой-нибудь летоганишка кричит: «Почему грязно?! Опять дневальные ничего не делают!» Вот в чём ужас: привык! К такому скотскому положению привык. И даже больше: доволен! Всё ж лучше, чем на матчасти крутиться. Мечтаю тут постоянно устроиться. Тем более что кое-какие выгоды здесь есть.

Так что это? Или отработанная прекрасно способность приспособляться (вызванная необходимостью), или уже то самое отупение, которого так боялся и которое пришло незаметно? Бытие постепенно вырабатывает и сознание. Лакейское бытие и сознание Вольтера - не вяжется. Пожалуй, и мысли тоже холуйские будут... Да...

А ещё недавно бродил по Москве. Ездил на трамваях, любовался скульптурой женщины на высоком доме (кажется, на Доме Советов). И забежал на Зацепу к Валюше. С замиранием сердца поднимался к квартире 19, постучал. Но Валя по-прежнему в Казани, брата её, тут живущего, не видел, не было его.

Злая девочка не отвечает на мои письма. Сочинил ещё одно, отправлю, может, и выйдет что...

До Лобанова доехали прекрасно, приехав, нажрались до пуза остатками масла и сала с дороги. А сейчас перебиваюсь кое-как. Ничего.

Потери полка велики: нет Лисичика, Свичкара, ещё шесть машин.

Сейчас нелётная погода, но «топоры» (то есть грубые и тупые начальники - Ред.) людей поднимают в 4.30, жгут бензину в ужасных количествах, а потом зачехляют - и «добирать».

Лишь приехал сюда, с Женькой Белушей увиделись. Спали с ним вместе, много и горячо говорили на вечную тему: "На хуя? Всё равно война». Сейчас его увезли с передовой командой. Снова врозь.

28.03.43 г.
Редко остаюсь один в землянке. Неделю уже не летают, и летоганы коротают скучные дни в землянке, выползая на солнце в тёплые дни. Иногда их по тревоге вызывают устранять девиацию, и тогда вокруг меня тишина и покой. Чувствую тут себя, словно рыба в родной речке, все порядки и места вещей знаю, в момент найду, что делать и где приткнуться. А лакейское положение не так уж терзает: душа у меня всё та же, что и у предков-крестьян - душа раба.

Сегодня впервые за неделю не удалось дважды позавтракать. Посему в брюхе и в голове беспокойство - как бы устроиться. А устроиться трудно, для меня невозможно: в столовой сидит свой брат-лётчик и всех пожравших записывает. Хоть и талонов себе наделал, а толку мало - не дают. Это дьявольское изобретение непреодолимо.

Часто, чаще, чем следует, оставаясь один, перебираю свои вещи. Это, видимо, как скупой рыцарь: сижу и сундуки с добром перебираю. Жадность, матушка, жадность. Яковлевская жилка сказывается.

Вчера не меня приступ гордыни напал. От Голованова за пререкание два наряда схватил, а технику Матвееву неуважение оказал, отказавшись бежать ему на посылках. Может быть, оттого, что СПУ (самолётное переговорное устройство - Ред.) ремонтировал вчера, и оттого почувствовал себя нужным и равным с другим человеком. СПУ починил, но за невыполнение приказа что-нибудь да будет... Ох, и гад этот Матвейка! Не люблю его, даже ненавижу.

Однако ежедневное недосыпание сказывается. Самочувствие хреновое, голова болит и тело ломит. А может, простудился. Но болеть нельзя. Это просто не выспался.

29.03.43 г.
Конечно, я здоров. Только жрать очень хочется, ну да это - нормальное явление.

Всё же как жизнь и поступки человеков зависят от мелочей! Лампа, стоящая на столе, была без абажура. Свету на стол попадало мало, писать было темно и неудобно. Сейчас догадались надеть сверху газетку, и стало прекрасно! С двух часов как сел, так и пишу, не переставая. Шесть писем сочинил. Сейчас уже без пяти минут пять. Скоро делать «подъём».

В сущности, у меня здесь условия даже лучше, чем в Староселье. Ей-богу! Только воли меньше, да это что за беда - привыкнуть можно. К этим условиям приспособился и чувствую себя прекрасно! Даже удивительно, до чего везёт! И это даже не оптимизм, а на самом деле совпадения счастливые.

Женька Беликов уехал с передовой командой в Лебедянь, а перебазирование задерживается, и остался я тут за него. Иногда сходишь, СПУ отремонтируешь или ещё что - и всё. И считается самоотверженно и хорошо, ведь в наряды человек и на матчасть ходит! Тем более, если захочу, освободят от нарядов. Но какой дурак этого захочет, если весь наряд - с двух до подъёма посидеть за столиком, пописать письма и дневник - и всё? А утром «добрать» можно. Красота, да и только! И Сергеева нет, а остальных без труда объесть можно.

Значит, так: дела и поступки человеков зависят от мелочей. Запомнить сие надо и прочувствовать.

Скоро две недели, как полк «сака давит» (бездельничает, сачкует – Ред.). Не летают. Ну и потерь нет, конечно. А до этого погиб Свичкарь с Дудой и Лисичек. Из девяти стрелков-радистов, что спали рядом в Будённовске, в живых остался только Кныш. Долго ли он протянет? Неужели войну переживёт? Вовка Кныш летает с Лосевым - тоже один из молодых будённовских пилотов живой.

Некоторые очень быстро чувствуют обречённость своего положения, всё равно - рано ли или поздно убьют. И каждый прожитый день считают удачей…

До подъёма осталось 40 минут. Писать больше пока нечего… Ничего не поделаешь, необходимость. Или воля слаба?.. Да нет, так-то и спокойнее, по крайней мере, не схватишь ничего.

7.04.43 г.
Дневалил ночь. Уже 3.30. Скоро разбужу Белушу, а сам завалюсь спать. Писал письма Вене и маме. Мамашу утешал: Рыбинск бомбят, и она жалуется на судьбу.

До 24-х топилась печка, и я варил кашу. В воду насыпал рис, даже соли не достал. А всё равно - вкусно. Хоть и не голодаем сейчас, но пожрать не прочь оба. Пьём молоко, на базаре покупаем квашенку и лепёшки по 10 рублей. Даже мёду недавно полфунта отхватили. Утилизируем мыло и барахло, которое перепало, когда дневалил у лёт. состава. Погибших вещи. Белушка тоже иногда достаёт, но мало. Себя не обижаю, да и Лёшка не сердится.

Тикают часы. Светит мне электрическая лампочка в 0.015 W. Ничего, писать можно. Скоро заберут аккумулятор, тогда снова перерыв.

В наряде - через день, а когда не в наряде - работаю. Рации к лету готовлю. Лабиладзе ищет летнюю смазку для умформеров также безуспешно, как осенью искал зимнюю, а мы с Женькой, посмеиваясь, делаем вид, что работаем.
Недавно Женька поведал мне, что есть такая наука - физиономистика. Интересно, я не знал этого. Надо будет заняться и понаблюдать. Это, как и всякое знание, - сила.

Над землянкой техсостава, где я живу, летают немецкие самолёты, но нами не интересуются. Столовая - близко, машины - тоже рядом, и Голованов живёт отдельно.

Погода дивная - голубое небо и солнце. Не верится, что скоро можно будет сбросить ватные брюки и куртку, что будет жарко. А скоро будет это время. Лето промчится, как весёлый сон, а вдали вновь встаёт грозный призрак зимы - третьей военной зимы. Если кончат в это лето, моему радостному удивлению не будет границ. Но надежды на это так мало, так мало...

Но не будем думать об этом. Пока что нас ждёт лето! К нему я готов - есть синяя пилотка, почти новая пара обмундирования, трусики, плавки и майка. Даже комбинезон есть. Во!

Купаться скоро будем. Поныряем! Ура!!!

Видочков здесь хороших много. В прозрачном весеннем воздухе, в голубой рамке небес они выглядят изумительно красиво.

Недавно смотрел на ледоход (Дон шёл) и вспоминал волжский ледоход и себя, пацана, смотрящего на льдины.

В Лебедяни есть пленные: румыны, венгры и немцы. Вот бы поговорить с кем?

Сейчас выглянул на улицу. Тихо-тихо, не мороз, пасмурная теплота стоит над лесом. Вышел, постоял, послушал переливы жаворонков. Вот и ещё один день прошёл. Прошёл бесполезно и бесцельно. Зачем?.. Единственно, чем утешаешься, видя такое безрезультативное существование, это то, что кругом война, что ужас и смерть бродят совсем близко, а этот день прошёл без особых мук и лишений, и я жив.

Любой прошедший день - уже победа. Приближается конец войны, он будет этот конец, во что бы то ни стало будет!!!