Личные, "интимные" дневники молодого солдата Великой Отечественной войны II

31.08.42 г. Рейд порта Куйбышев.
Пароход «В. Молотов», на коем мы путешествуем от Саратова до Казани, грузится. Когда 26-го числа скрылось от нас зарево горящего Сталинграда (его подожгли немцы 23-го), уже было известно, что едем снова в Казань, формироваться… Валюша? Брось, какая там Валюша! Перед отъездом выдали громадные неуклюжие ботинки. Обмундирование вконец оборвалось, и был бы я дурак, вздумай показаться в таком виде ей. Давай крест на этом деле поставим.

В поезде до Саратова было голодновато, а сейчас продаём с Белушей камсу (мелкая рыба – Ред.), выданную как сухой паёк, но не употреблённую средними офицерами: воняет и вообще. Увлекаюсь этим, меняю, продаю, покупаю и в результате кушаем с компаньоном яички, молочко и творожок. Погода благоприятствует. Только я уже не так восхищаюсь красотой природы, воздухом и водой.

Гораздо больше занимает моё воображение удачная продажа банки камсы за 40 рублей или обмен селёдки на два яичка Час назад собрались на базар, и я уже предвкушал удачные финансовые операции, но адъютант не пустил. По сему случаю сижу и грущу, тем более что время есть - дневальный. Спим прямо на верхней палубе - не плохо. Скоро, не вставая с ложа, буду любоваться Жигулями. Чёрт! Адъютант всё настроение испортил! А Сергеев - скотина! Такое-то, Юрий Алексеевич, настроение... Да...

1.09.42 г.
В салоне второго класса парохода «В. Молотов» полумрак. Большие зеркальные окна, коими так гордилась «Императрица Екатерина» (бывшее название парохода – Ред.), выбило взрывной волной: немцы бомбили под Сталинградом. И окна забиты досками. Здесь тепло, тихо, лишь раздаётся стук домино: вечные козлогоны.

А на палубе настоящая осень, ветер холодный и сырой, волны и пасмурное небо. Ночь эту придётся зябнуть, ведь спим на палубе. Вчера ещё было жарко. Мы купались, шутили: «Закрываем летнюю навигацию 1942 года». И неплохо получилось. Я нырял со второй палубы, раз шесть, и удачно. Все, даже свои хвалили. Последние два прыжка запечатлены на плёнке: снимал «ФЭДом» какой-то майор. В сущности, невысоко, метров 6, но всё же страшновато, в особенности в первый раз.

Уже с месяц, даже больше, совсем не думается о девушках, любви, поцелуях и прочей любовной чепухе, которой, я думал, посвящу свою жизнь. Думы о жратве, отдыхе гораздо чаще посещают мою голову, чем мечты о прекрасной половине рода человеческого. Видать, возраст «первого сумасшествия» прошёл. Теперь буду, как и папаша, ждать второго - сорок лет. Жалко, два года юношеского пыла и страсти прошли зря, впустую, за стенами казармы. И теперь, коль увижу где хорошенькую девушку, сердце не трепещет томясь, а если и вздохнёшь, то, скорее, по привычке.

6.09.42 г. Борт парохода «Академик Карпинский».
В Казани пробыли два дня, пытался повидать Валю, но неудачно. Она смылась гулять со своим дорогим. Видел маму Валину: похожа, и мила так же, как и дочка.

Стою часовым у кучи вещей. Скучно и тошно: надоело. Насчёт жратвы опять с Белушей прекрасно устроились. Или закон, или везёт; в дороге ещё ни разу не сидел на сухом (как полагается) пайке. Год дружбы с Разживиным принёс свои плоды: стал изворотлив, хитёр, нахален, беспринципен - все качества в жизни полезные. Одному в дороге - труба. Трое - много. Пара - наиболее выгодный (в наших условиях) союз. Я и Белуша - дуэт не из последних. Первые идут - Шибай и Макаренко…
...Ишь, философ от сохи! Ха!

Жалко, что из Казани уехали. А может, и к лучшему?..

9.09.42 г.
Деревня. Совхоз. Жара. Тишина. Здесь мы работаем по уборке. Прошлый год в это время в Кривянке стожили сено и ели арбузы. Теперь их едят немцы, а мы скирдуем овёс и увлекаемся молоком. Сегодня я дневальный и ходил за 3 км в колхоз, купил мёду. Здесь он сравнительно не дорог (100 р., везде - 350 за кг). В каждой местности есть богатства, надо только не теряться и пользоваться ими. И вообще, фраза: «Единственное, что есть хорошего в жизни, - это минута приятного самочувствия» начинает казаться мне справедливой. Счастье Фауста, Ромео, старосветских помещиков, рекордсменов, героев, животных и моё подходит под её смысл.

Когда 6-го вечером мы выгрузились на тихую и пустынную пристань Чистополя, грусть объяла меня. Показалось, что мы снова приехали в Будённовск, что вот-вот начнётся зима, вторая зима войны. Боже! Только вторая, а их ещё - три-четыре будет... А оказалось, что до зимы ещё далеко, что всё - и столовая, и питание, в том числе, похожи на Кривянку, похоже, что жизнь не такая уж «пустая и глупая шутка». Тем более, что мёду я сейчас досыта нажравшись. Здесь - в глуши, без газет, без радио - поговаривают, что сдан Сталинград. Откуда они знают?! Спрашивают, почему мы, т. е. армия, отступаем. «Неужели и нам, - говорят, - под немцем жить?» Не добрый народ местные жители, не любят армейцев.

Вечер на пути с поля (работал).

Чудный вечер. Солнце ещё не зашло, но тихо, прохладно. Сегодня идём домой, в город. Не хочется. Где-то буду через год? Где? Нет, не угадать! Дома?.. Эх!

17.09.42 г.
Хотелось бы написать нечто отвлечённое, да в голове ничего подобного нет, а на перо просится: «Боже, какой тупица!».
Хорошо, хоть это-то понимаешь, а то скоро себя за умницу почитать станешь, юноша (что и случается иногда в разговоре). Меньше гордыни, Юрий Алексеевич!
Дневалю (в совхозе). Чем бы заняться? Писать? Ну не пишется, только бумагу изведу.

19.09.42 г. Вечер.
Все в кино. Хорошо, когда мало народу. Сижу, анекдоты из походного блокнота переписываю в тетрадь. Сосчитаешь – 140, читаешь – мало. Завтра выходной. Хорошо бы не заняли ничем, в библиотеку схожу.

22.09.42 г.
Я мечтатель. Мечтаю о страстях, подвигах, и всегда я - участник разыгрываемых трагедий. Мнимые страсти, говорят, ослабляют действительные, и человек, влюблённый в мечту, уже не сможет глубоко чувствовать действительность. Но Мериме, о котором профессор Лонг сказал: «Остерегаться излишних увлечений» и т. д., разве не чувствовал, как мечтатель, разве не смотрел на действительность со стороны, из мира фантазии?.. Это я, по желанию моему, стал упражняться в отвлечённых словопрениях.

Предыдущие - плод долгих, искусственно вызванных впечатлений. Надуманно всё, ходульно получается.

Приехал из далёкой поездки Вовка Разживин. Наверное, был дома в Ярославле, может, и в Рыбинск сгонял. Как-то там мама живёт?

Осень началась. Построили новую уборную, и я уже представляю, как придётся бегать в неё в страшные, с ветерком морозы. Настроение большей частью подавленное - впереди долгая суровая зима, вторая зима войны.

Ох, а в голове так и болтаются мысли, как бы чего бы где спиздить, устроиться получше. Записать, что ли, что сегодня два обеда слопал? Эх, сибарит! Да ещё и животное. Вот тебе и «философ»: кроме жратвы ни о чём не может думать... Приближается вторая годовщина моего призыва в армию. Как-то справим?.. Мысль не задерживается на чём-нибудь одном, а быстро и бестолково скачет. И мыслить логически, чем так гордился, разучился. Ох, читать надо, читать. И записывать. Не меньше сотни книг за зиму дельных. Напишу-ка мамаше да Юрке Иванову. Благо, хорошо в штабе часовым. Час ночи.

1.10.42 г.
Сижу в крестьянской избе дер. Сурки. Это мы на квартирах близ аэродрома стоим. Ох, и квартиры! Маленькая избушка, и в ней пяток ребят, кошка, поросёнок; визг, шум и крик, а самый маленький ребёнок, грязный до безумия, залез на стол и капает слюной на мои книги. Терплю. Мечтаю о землянке, где тихо и нет пацанов. На улице уже холодно, ни читать там, ни заниматься нельзя. А похоже, что наша, вначале будто временная командировка, затянется на всю зиму. Плохо. Работаю неплохо (в смысле интереса). В наряды сравнительно не часто приходится (через четыре дня на кухню) и на матчасти покопаться есть возможность.

4.10.42 г.
Вчера сидели в хате, пили чай. Коптилка на столе, да тикают часы, соревнуясь со сверчками. И вспомнилась мама. Где-то она сейчас, что делает? Может, сидит одна дома и думает обо мне. И скучает, и тоскует старушка…

7.10.42 г.
Тихо, и делать нечего. Пока не горела лампа, в комнату толпой нахлынули воспоминания. И почему-то о том, как ехали в Гомель в ШМАС. Тогда я был в гражданском: в мягком, удобном драповом пальто и в рубашке с замочком. Мы смотрели на двери вагона, навстречу бежала осенняя земля Белоруссии, дома, дороги, станции, столбы... Сколько их убежало с тех пор! Скоро два года, как неопытный, верящий в людей юнец, разгуливал по городку пересыльного пункта в Москве. Это было 12 ноября, и без всяких записей помню. Там и пирожные были (эх, неисправимый обжора!), и много всяких прекрасных вещей. Чем дальше я ухожу от этого времени, тем ярче оно вспоминается, тем милее и лучше становится... «Всё, что было, то пройдёт, что пройдёт, то будет мило» (Пушкин). А что в будущем? Муть.

14.10.42 г.
Покров день... Мне объяснили, что это праздник начала зимы. Снег покрывает землю, отсюда и «покров». И верно, сегодня холодный ветер принёс несколько снежинок - первые весточки зимы. Прошлый год в это время был первый день в Маныче. А два года - эх, два года назад! - я в Рыбинске печатал, делал фотоальбом. А что будет через год? А через год война кончится! Вот! Кто опровергнет сие предсказание?!


Живём хорошо. Подкармливаемся печёной картошкой, её прекрасно готовит Белуша на костре в лесу. Ох, запомню я эти костры в хмуром осеннем лесу, когда накрапывал дождик и шумел ветер вершинами дубов.
Жизнь наполнена мелкими стремлениями и желаниями. Вчера – событие: вместо красноармейского получили лётный завтрак. Разговоров и воспоминаний множество. Наиболее частые темы воспоминаний и разговоров: кто, когда и как вкусно кушал. Все слушают и облизываются, а рассказчик глотает слюну.

Вот и сейчас сидим трое, а один рассказывает. Ох, и вкусно!
А осенний ветер в темноте за окном шумит и стучит дождём в стекло. Тоскливо-тоскливо.

4.11.42 г.
Сижу в столовой-землянке. На столе неизвестно как и зачем оказалась чернильница с ручкой. Пользуясь слабым светом из окна, пишу. Только что пришли: совершили переход из избы сюда - по степи, под мелким осенним дождём. Третьего дня закончилась неделя дивной погоды: солнце, ни ветерка, тепло. А сегодня, как установлено свыше, снова осень, и дождь исправно льёт. Живём по-прежнему.

Работаем до обеда, затем нудное ожидание часа-полтора в полутёмной землянке и плохой обед. Дальше домой - в милую, уютную хату. Там тихий вечер с Варей, молодой хозяйкой, потом прекрасный ужин (из картошки в разных видах). Кушаем досыта, и даже случилось один раз, что я не мог доесть вкусную тушёную картошку - случай небывалый. Много хорошего в жизни нашей, но главное - нет начальников. Старшина Сергеев в Чистополе чудится как далёкое, но не опасное страшилище, и нет для меня худшего, чем попасть ему в лапы. Уже больше месяца длится наше безоблачное существование, и дай Боже, чтоб дальше!

Вчера равнодушно приволокнулся за деревенской дамочкой - Люсей. В первый же вечер лапал и целовал, а сегодня надеюсь и больше.

Днём в костре печём картошку, утром обливаемся водой из колодца, и всё существование пронизано мыслью о жратве.

На квартире стоим трое – я, Белуша и Борис Ханкин – тридцатилетний маленький еврейчик, много и неплохо поживший на свете. Сибарит и, по собственному признанию, блядун. А в общем, весёлый паренёк. Трио получилось неплохое.

15.11.42 г.
Я уже неделю в городе. Стараниями старшины и адъютанта (чтоб им на том свете, окаянным!) я покинул уютную избушку и снова хожу в наряды. Сейчас сижу в штабе 18 ЗАП посыльным и проклинаю судьбу: нас только двое на все 24 часа. Но в этот месяц фортуна не отвернула свой лик от омедвежившегося в деревне солдата: волею судеб у меня оказалась книжица талонов в столовую при аэродроме.

Ухитряюсь за счёт этого жрать двойную порцию. Уже неделю хожу сытый по горло, больше не запихнёшь. И результат прекрасный: всё хорошо, ни с кем не ругался, стал спокойный и флегматичный. Вот что значит полное брюхо! Бороться за улучшение своей судьбы можно - это факт, надо только умело дело вести и угадывать людей. Я в этом ещё слепой щенок, но первые робкие попытки делаю. Иногда выходит.

Погода сегодня отвратительная, ветер так и завывает в трубе. Уже ночь. Спать хочется, сегодня с утра на аэродроме. Едва пришёл - и сюда. Устал.

30.11.42 г.
Почитал немножечко, что записывал раньше. Боже, как хорошо! Снова всё переживаешь, прошедшее так и встаёт перед глазами! Какая это чудесная книжечка!

Вот открываешь страницу - и я стою на высоком обрыве. Пыль, жара. Солнце блещёт у ног в текущей речке. На другом берегу, в низине, бархатная зелень яблоневых садов, а над головой - необъятная бездна синевы… Ещё листок - и меня охватывает полумрак салона II-го класса. Пароход «В. Молотов». Где-то внизу пыхтит машина, а за окном осенний ветер… Несколько страниц назад - и в избушку врывается жаркий степной ветер с пылью и перестук вагонных колёс: мы едем в Сталинград, на фронт, а впереди - новизна, неизвестность и лето… Как дорога мне эта маленькая книжица! В ней - моя жизнь.

Сейчас сижу в хате в Стрелках. Последнее время живу то в городе, то здесь (я стремлюсь сюда, а судьба в лице адъютанта Янченко и старшины Сергеева - препятствует). В деревне так хорошо, что когда 26-го вечером оказалось, что я могу идти в любезную моему сердцу хатку, то, накинув на плечи ранец, Юрик попёрся за десять километров в тёмную свистопляску ночной пурги.

А утром ходил на аэродром и обратно, и хотя устал страшно, всё равно потопал. Сильный ветер, снежинки хлещут в лицо, и нельзя смотреть вперёд. Идти тяжело, ноги вязнут в снегу, спина мокрая, а лицо замёрзло. Шёл и считал шаги: тысяча - отдыхал, встав спиной к ветру. Дошёл всё же и чуть не расплакался, когда попал в уют тёплой хатки.

А сейчас зимнее утро (по Пушкину). Вечор вьюга злилась, бледным пятном затерялась среди туч луна, и клубы снежней пыли носились, словно тучи духов. Нынче - сверкает на солнце снег, тихо, морозно. Хатка наполнилась солнцем, на сердце - празднично и легко. Как хорошо, когда солнце, оно и есть символ и смысл жизни.

Чёрт с ним, что сегодня заступаю в караул на неделю. (Приказ из центра: наряжать на семь суток, бессменно - вот мучают, …!) Как-нибудь отстою.

Что бы ни было, а голова моя со мною, и книжечка эта железная тоже (обложка у записной книжки сделана из дюралюминия – Ред.). Пока. В карауле попишу. А пока Мопассана буду читать.

9.12.42 г.
Зима. Прошло уже девять дней из предназначенных девяноста! Как тяжело и трудно солдату зимой! Все наряды, бывшие летом шуткой, отдыхом, превратились в пытку и страдание. Дежурный по стоянке - десять-двенадцать часов на морозе; караул - когда мёрзнешь ногами; ходить в город по сыпучему снегу против ледяного ветра - всё так трудно и неприятно. Насколько же лучше жителям тёплых стран, не знающим зимы!

Сегодня Юрка Заюнчковский разоткровенничался и читал мне свой дневник. Юрка - это блестящий московский юноша. Кончил 10 классов, поступил в институт, но война заставила бросить. Отец у него большой начальник, дядюшки - полковники и комиссары. Сам он - породистый интеллигент. Это Юрий Петрович (Левитин) из «Капитального ремонта»: «Таким - дорога чиста», «Она расчищена для них отцами и дедами» (имя героя и цитаты из романа Л. Соболева «Капитальный ремонт» - Ред.). Юрка быстро пройдёт лестницу до «больших» и будет жить долго, интересно и счастливо. Юрка мой одногодок, но пережил, знает и может больше меня, несравненно больше. Его молодость прошла в Москве в шумном и блестящем обществе развитой молодёжи, многоопытных папаш и дедушек. Он увлекался красивыми и умными девушками, слушал профессоров и учёных – о, как его жизнь не похожа на мою! Обидно, но что же делать, чёрт возьми!

Особенность его дневника: там даётся анализ его переживаний, а не поверхностное описание чувств и мыслей. Совсем нет «психотни», есть описание встреченных людей, знакомых, друзей; критика прочитанных книг. Если он писал это для себя, то он парень не глупый, умный даже, и гораздо умнее меня. Попробую с ним поближе сойтись, но осторожней.

27.01.43 г.
Много воды утекло со времени последней записи, ещё больше умчалось километров, минут и городов в прошедшее. Событий (и первостепенных) так много, что страшно браться записывать: неделю надо писать.

Итак - деревня Новоселье, маленькая избушка - штаб, и до Рыбинска - 20 километров. 19 декабря здесь приземлились наши машины, а 26 декабря в девять часов вечера Юрка стоял на подножке подходящего к станции Рыбинск пассажирского поезда. С волнением вглядывался я во мглу зимней ночи. Лесок, поляна, телеграфные столбы и, наконец, тёмная молчаливая громада элеватора. Вот скамеечка, где мы сидели с Ниной Журичевой, вот товарный пакгауз, дорога, а за рекой - город через ложбинку, дом, где живёт моя Konsuello - печаль моя Кирсанова. Дальше мост (купались), санпропускник, улица Гоголя, знакомые семафоры, авиатехникум (где ходили с Ниной в зимние вечера), наконец, вокзал, перрон - приехали! Воспоминания бросились на меня, смяли мысли, закружили их, точно снежинки, вихрем, и я очнулся в просторном зале вокзала. А через час, сжимая в руке тяжёлый чемодан, волнующийся и восторженный солдат мчался по знакомым улицам. Вот когда я понял, что значит «не чуял под собой ног»! Мелькнула разломанная церковь, тут целовались с Ирочкой, а ещё давнее, в день своего тринадцатилетия, маленький пионеришка, грызя конфеты, слушал всенощную. Потом, словно сами собой, умчались назад Кольцовские бани, потом угол, где я расходился с Юркой Московским.

Тогда, в 10-м классе мы подучивались по-немецки у Габриэли Николаевны и, возвращаясь с уроков по вечерам, долго, с шутливой церемонностью желали друг другу: «Gute Nacht» и «Alles Gute» («Спокойной ночи!» и «Всего хорошего!», нем. – Ред.). А потом ФЗУ (фабрично-заводское училище – Ред.) - и родной дом. Перед подъездом остановился, снял шапку и мысленно упал на колени, благодаря Судьбу за счастье. Когда открывал дверь пятого подъезда, рука дрожала. А когда на вопрос мамы: «Кто там?» лепетал: «К Елене Михайловне», задрожал и голос. Даже родная мать не узнала, и пришлось крикнуть: «Мама, ведь это я - Юра!» И бросился в дрожащие объятия матери. Голос её очень постарел, стал глуше. И в темноте, ещё не видя её, я боялся, что она стала старухой. Зажгли коптилку, я взглянул - не постарела! всё такая же! - и радость стала полной.

Прожил дома двое суток, а потом приехал Лабиладзе и забрал меня. Это он сделал так, что я пожил дома... (Да будет благословен он и потомство его на многие века!) За эти двое суток я ухитрился повидать Нину и Нину Кирсанову. С Колькой на радостях поцеловались, а потом он день сидел у меня, и я рассказывал о своей жизни, о пути на родину. (Как же, ведь из Чистополя до Казани летели на ТБ-3 (тяжёлый бомбардировщик – Ред.). Я смотрел из дверки, и оказалось, что ничего нового не увидел, не почувствовал. Трамвай, да и только!) А у Нины побывал на второй вечер. Тоже волнуясь, поднимался по знакомым ступенькам (ведь на каждой целовались) и когда подошёл к знакомой двери, остановился чуть, уж больно сердце колотилось. Рука сама стукнула, как стучала всегда - два коротких и длинный удар. Нинка спросила: «Кто?» - и вот мы лицом к лицу с ней. Большие карие глаза сначала удивились, потом обрадовались, и в них вспыхнула любовь. Да, это самое - любовь!..

Весь ореол недоступности, святости, прелести - всё исчезло, и я, хоть и волновался, но нашёл себя, и равнодушный и насмешливый наблюдатель саркастически смотрел, как наслаждается любовью умной и красивой девушки задрипанный солдат. Потом пришла мама и Таня - сестрёнка. Последняя похорошела, лучше Нинки.


Ninon не будет моей подругой жизни, никогда.
Валю Сергееву видел в Казани, она меня провожала до вокзала, говорила, что одинока, ласково смотрела на мой обмороженный нос и просила:
- Юра, если сегодня не уедете, приходи ко мне, я буду свободна...

Но мы уехали. Вот досада! А «поэт», видимо, захотел большего, чем вздохи и пожатия руки, и получил отставку. Валя не глупа и пока давать кому-нибудь большего, чем сердце, не собирается.

Таким образом, и Валя, и Нина - обе недосягаемые божества мои. Эх, кабы волю! Хотя во втором случае - с Валей - я не гожусь в друзья жизни: рожей не вышел, да и мелковат для неё. Хотя, чем чёрт не шутит?! Ха-ха-ха!
Пришла смена. Лезу на печку отдыхать. Нефёдыч - второй дневальный в штабе - заступил на пост.

Продолжаю. Пообедал (две порции). Сейчас только закончил подделывать талоны (на ужин три штуки сварганил). Сыт сейчас и доволен жизнью. Когда съем только одну порцию, считаю день потерянным, и настроение отвратительное. Но, к счастью, руки оказались золотыми. Однако посплю, а то только четыре часа ночью вздремнул.

Служба моя идёт своим чередом. Удачи и неприятности следуют друг за другом, одни сменяют другие, и жизнь движется. Был в карауле семь суток подряд. На третьи сутки засыпался! Проверяющий (инженер Климов) схватил мою винтовку, пока я грелся у лампы ОПЛ (устройство для подогрева моторов в холодное время года - Ред.). Грозил ревтрибунал, но всё сошло на удивление благополучно, даже выговор не получил. Но страдал и не спал целые сутки. А недавно получил (неожиданно) отпуск на трое суток. Хотели как рыбинца послать искать пропавшего хлопца. Но парень сам явился, а мне оформленные документы, чтобы не пропали, всё ж отдали. Командир полка, смеясь, сказал: «Ну, пускай уж идёт к маме». И я поехал.

Два дня жил, посетил большинство друзей и знакомых. Долго был у Нины, беседовал с Ниной Сергеевой. Она была полгода на оккупированной территории и рассказала много интересного про немцев. После пообедал на вокзале и пошёл через Волгу, слегка замёрзшую. На другом берегу остановился, посмотрел последний раз на залитый светом вечерней зари город, вздохнул и ушёл.

Сейчас наши улетели на фронт, большая часть уже уехала, нас, несколько человек под командой всё того же Харюкова, оставили грузить в эшелон техимущество. Скоро - вероятно, завтра - уедем, и кончится моя счастливая сказка. Побывал дома. Все говорят: «Вот счастье, вот повезло!» Да, точно, повезло...