Возмездие

...А еще «под занавес» перед отбоем (хотя мало кто из нас смог заснуть в эту ночь) мы услышали необычный дуэт.

Уж за полночь, после обхода командованием полка линии обороны эскадронов, на батарее оказалась невысокого роста девушка в кубанке и бурке с башлыком. Видно было по всему, что любовью и уважением в полку она пользовалась превеликими. Пожилые солдаты называли ее ласково «дочка», а вообще все — не иначе, как Оленька.

Спросив, нет ли раненных и больных, проверив наличие индивидуальных перевязочных пакетов, она уже собралась уходить, объявив всем:
— Если что — я рядом, в четвертом эскадроне. Санитарные повозки там же. Спокойной ночи, минометчики!

— Оленька, так рано и спать?

Стройный, подтянутый, позванивая шпорами, издающими «малиновый» звон, к ней церемонно подошел командир батареи старший лейтенант Клюквин. Что был он к ней неравнодушен, было весьма заметно.

— В такую ночь! — он театральным жестом обвел пылающий пожарищами горизонт. — От таких орлов! — и он простер обе руки в сторону стоящих рядом солдат.
— Поздно уже. А завтра…

—- Вот именно! Душа поет. Давай на загладочку нашу любимую. Садись.

Сняв с себя бурку, он накинул ее на ящик с минами, посадил Ольгу и сам полуприлег рядом.

Необычно чистым, красивым голосом он запел:
—«Я уходил тогда в поход, в далекие края. Рукой взмахнула у ворот моя любимая».

И уже вдвоем с Олей запели куплет, начинающийся словами, на которые имели право, пожалуй, только они и их однополчане: «Шестнадцатый гвардейский полк теперь семья моя. Привет, поклон тебе он шлет, моя любимая...».

Фашисты, безусловно, слышали их. Я уверен, что бодрости перед предстоящей схваткой она им не прибавила.

... Первый снаряд разорвался далеко за оврагом. Второй ближе. Третий перед нашей огневой. Через несколько минут по нас уже била артбатарея трехпушечного состава. По левому флангу нашей обороны ударило две батареи, потом заухали танковые пушки, залились длинными очередями несколько пулеметов.

Там фашисты наносили главный удар вдоль дороги. Видно было, как по шоссе двигалось не -сколько танков, а за ними — цепи пехоты.

Не отхожу от своих минометчиков. Волнуются ребята. Петя Савельев, назначенный командиром расчета, заметно побледнел, как и остальные, без конца кадит цигарками. Невольно все поворачивают головы туда, в сторону НП, откуда вот-вот раздастся команда «К бою!».

До НП метров тридцать. Там Клюквин и лейтенант Гаджиев.

Черные фигурки автоматчиков на горизонте появились в 16.15, когда на левом фланге бой был в разгаре. Не протаранив нашу оборону танками, фашисты решили нанести здесь фланговый удар.

Долгожданная команда: «К бою!». Ребята застыли на своих местах, нас все давно готово для стрельбы на дистанцию 400 метров. Первый прицелочный выстрел, кавалеристы, конечно нам не доверили. Бьет миномёт сержанта Полянского. Где упала мина, нам отсюда не видно.

Что-то кричит с НП Клюквин. За грохотом разрывов немецкой артиллерии разобрать ничего невозможно. Тогда он сам прибегает к нам. Все отлично! Сержант, — обращается он ко мне, — со мной на НП будешь дублировать команды.

Видилишь где упала? — спрашивает комбат, когда мы оказываемся вместе в тесном но уютном окопчике НП. Я киваю. Воронка чернеет метрах в 50 от медленно движущихся по глубокому снегу фашистов.

— Передай. Батарее по две мины — огонь!

Вздрагивают стволы, короткое «тявкание», и мины одна за другой взмывают в небо. Успеваю добежать до НП, когда они рвутся в гуще вражеской цепи. Жду дальнейших команд. Ведь, кажется, самое время. Но комбат молчит. Молчат и эскадроны. Молчат и вражеские автоматчики. Вот они уже в трехстах метрах. Становится не по себе. Вспоминается «психическая» атака из кинофильма «Чапаев». Но то в кино... Искоса поглядываю на Клюквина. Он даже чему —то улыбается.

Вот затрещали в сотни стволов вражеские автоматчики, засвистели на разные голоса рои пуль. Фашисты бегом бросились вперед. Но еще какое — то время молчали кавалеристы. И только тогда, когда до наших окопов оставалось не более двухсот метров, залились длиннющими очередями три наших «максима», хлестко и дружно ударили залпы из карабинов. Сразу рухнуло в снег несколько гитлеровцев. Потом еще и еще. Уже половина их осталась «лежать», когда остальные залегли.

Снова начала молотить замолчавшая было вражеская артиллерия. Но теперь они били по уже засеченным нашим «максимам», нашей батарее. Большого ущерба зарывшимся в землю конникам они не нанесли. Но появились первые убитые и раненные.

Вторая, более густая цепь фашистов, появилась из-за бугра спустя минут тридцать. Теперь они двигались в несколько эшелонов, цепь за цепью, видимо, повзводно.— Тем хуже для них, — с усмешкой буркнул комбат и, не спеша, закурил «беломорину», предварительно тщательно выбив ее о пачку.

— А ну, по две мины!

Я бегом скатился на огневую. И так же быстро вернулся на НП. Уж очень хотелось видеть своими глазами результаты стрельбы. Снова мины рвутся в гуще наступающих. Теперь фашистов падает больше — осколки достают и первый и второй ряд. А когда фашисты, как и в первый раз, открыв огонь, бросились бегом к нашим позициям, комбат перенес огонь на сто метров ближе и скомандовал: «Беглый огонь, по пять мин!».

О, как «к месту» пришлись все они! Десять, двадцать, и еще почти столько же фашистов уже лежат на снегу. И это еще молчат эскадроны. Это вам, мерзавцы, за первого нашего комсорга батальона, погибшего еще при бомбежке. А это за тех ребят, что легли под Асовицей…

Ударили изо всех видов оружия эскадроны. Лишь десяткам двум фрицев удалось добежать до места, где залегла их первая цепь. Лежат теперь и первая и вторая цепь. Кое — кто шевелится. Окапываются. На что надеются? На третью атаку?

Ждали ее и мы. А пока все ребята побывали у НП, полюбовались на результаты своей работы.

Третья атака началась после приличной обработки нашего пере — днего края огнем из полутора десятков орудий и минометов. У нас перебило линию связи со штабом, убило лошадей с повозки, подвозившей мины.

Теперь фашисты перли двумя колоннами. Одна прямо на нашу батарею, вторая — левее, на позиции четвертого эскадрона. Гомонить они начали еще за бугром. А когда появились на горизонте, комбат, оторвав бинокль от глаз, только буркнул: Пьяные, сволочи!

Это было видно и невооруженным глазом. Что — то крича, усиленно жестикулируя, фашисты неровными цепями приближались к нам, паля из автоматов.

В общем, положили мы их всех. Бить стали не дожидаясь их подхода к заранее пристрелянному рубежу. Даже мин не хватило. Последних, самых одуревших от шнапса, добежавших до первых траншей, забрасывали гранатами, били прикладами.

Потом комбат дал мне бинокль и, уходя с НП вниз на батарею, куда пришла кухня, поручил: Посчитай, сколько фрицев лежит возле наших воронок.

Я насчитал более семидесяти. И это только на видимом мне участке.

Вечером мы строчили письма домой, с гордостью сообщая родным и близким: «Бьем фашистов!..». Счет был начат. А до конца войны оставалось еще долгих два года с «гаком».

1985 год. Глава из книги Марата Шпилёва " Я должен рассказать..."