Служил в полку казачок

Произошло это на Гомелыцине поздней осенью 1943 года.

Клонился к закату погожий ноябрьский денек, какие иногда дарит природа в конце предзимья, давая возможность последний раз в году насладиться и солнышком, и голубым небом, и красками еще не опавшей листвы перелесков.

В течение десяти дней наш кавалерийский полк держал здесь оборону. А так как противник все это время вел себя весьма сносно и скромно, у нас появились некоторые возможности.
Подтянулись вечно отстающие тылы. После двух «генеральных» бань, стирок и стрижек личный состав полка выглядел как новенький.

Застоявшиеся кони, получавшие полный паек овса, нагулявшиеся на окрестных не скудных лугах, рвали удила, выбивая звонкую дробь по прихваченной морозцем земле.

С утра стало известно, что противник ночью драпанул с нашего участка в неизвестном направлении, а вернувшиеся конные разъезды доложили, что в округе на пятнадцать километров противника нет. Все это создавало приподнятое настроение.

Но предстоял марш — погоня. Во второй половине дня над поляной уже гремели кавалерийские команды «седлай», «запрягай», «по коням».

Любят кавалеристы всякого рода смотры да парады, где можно и ладным конем похвастать, личную удаль да боевую выучку показать. Такие смотры — соревнования проводились даже в условиях прифронтовой полосы. Отважных джигитов и отличных скакунов в полку было немало. Но время было не совсем подходящее, и командир полка гвардии подполковник Иосиф Михайлович Горобец решил провести мини - смотр по ходу.

Один за другим сабельные эскадроны вытягивались к дороге и всадники, держа равнение направо, проходили мимо штаба.

Еще на подходе к штабу я заметил, что командир полка пребывает в добром расположении духа, так как стэк его находился в левой руке вместе с поводьями. В противном случае его «волшебная палочка» выбивала бы нервную дробь по голенищу правого сапога.

Когда наша батарея поравнялась со штабом, «непорядок» в штабной свите заметил я. Как всегда, за спиной командира полка возвышались «три богатыря» из отделения охраны знамени: в центре — черкес Сагид Байрамкулов со знаменем, по сторонам — два рослых сержанта с автоматами. А вот рядом появился лишний. Он был в черной кубанке, темной черкеске. Из под кубанки выбивается рыжеватый чубчик. А может быть и не рыжий. Просто так показалось в лучах заходящего солнца.

Кто таков? Откуда? За что ему такая честь? И вообще, кажется, совсем мальчишка.
Пройдя перед штабом, подразделения переходили на мелкую рысь — трясучку, потом на широкую рысь и в грохоте сотен подков и кованых колес тачанок скрывались за лесом.

Быстро стемнело. Сначала с неба посыпалась мелкая снежная пыль, похожая на туман, потом снег повалил крупными хлопьями. Наверное, осень кончилась.

На дневку мы остановились уже в зимнем лесу. О том парнишке у знамени я совсем забыл. Но здесь он попался мне на глаза. Полк получал зимнее обмундирование. В обнимку с телогрейкой, валенками и ватными брюками новичок деловито прошествовал в сторону штаба. Так значит это всерьез?

Через день, в скоротечном бою мы сшибли вражеский заслон с трех песчаных высоток недалеко от деревни Борщевка. Безусловно, это был авангард и надо было ожидать в гости основные силы противника. Полк принялся основательно зарываться в землю. Кони и обозы были отведены в лес метрах в ста от нашей огневой.

Свой наблюдательный пункт я всегда устраивал так, чтобы не терять зрительной и звуковой связи ни с батареей, ни с комбатом. И иметь хороший обзор переднего края. Окоп рыл, чтобы могли укрыться двое.

Уже была вырыта ниша под телефонный аппарат, когда за моей спиной раздался звонкий голосок: «... прибыл для прохождения службы!»

Я оглянулся. Это был тот парень! Во всей своей красе. Лихо сбитая на бок кубанка, рыжеватый чубчик, черная черкеска подпоясанная тонким ремешком, слева, на портупее, кривая казачья шашка.

Командир батареи старший лейтенант Павлов вскоре вызвал меня к себе и сказал:
— Будет у вас, в отделении связи. Введи его в курс дела.

Парень, прыгнув в окоп, открыл затвор моего карабина. Убедившись, что он заряжен, недолго целясь, выстрелил в сторону леса, откуда мы ждали немцев.

— Есть первый! — восторженно завопил он, вскинув руки вверх. Батарея притихла, ожидая реакции командира. Вряд ли кто был способен на такое легкомыслие. Чуть смущенный, сникший, недоумевающий, но счастливый и гордый, стоял он перед комбатом, рукой теребя кончик поясного ремешка.

— Так я же по фашисту. Я же убил его. Я для чего сюда...
— А вот, что такое дисциплина, боевой устав, видимо, не знаешь. Еще Настреляешься. А если мы все начнем палить кому и куда заблагорассудится? Марш в тыл батареи! В обоз! А утром решим, что с тобой делать.

Новичок — казачок козырнул и с гордо поднятой головой, придерживая рукой волочащуюся по земле шашку, направился к лесу, где стояли тылы батареи.

«Клоун? Петушок? Выскочка? Хвастун?» Было желание как-то сразу «припечатать» его. Но как можно выносить приговор, когда знаешь человека всего несколько минут? Может быть, просто храбрец — открытый, честный и гордый? А может быть у него есть веские основания вести себя так?

Ночь прошла относительно спокойно. Лишь изредка из глубины обороны немцев била тяжелая гаубица. Сначала далеко на горизонте было видно слабую вспышку, потом трассирующий снаряд долго набирал высоту и уж затем рвался на нашей территории.

Под утро мы почувствовали, что противник выдвигается на передний край. На правом фланге за лесом был слышен шум моторов. Вскоре среди старых корявых сосен можно было заметить немецких солдат, торопливо роющих окопы на самом краю леса.
Мин на батарее было достаточно для хорошего боя, но комбат послал меня в тыл узнать у старшины, каков у нас запас, и сказать, чтобы держал пару запряженных повозок на случай, если нужно будет подбросить мин и вывезти раненых.

Еще с ночи потеплело. Выпавший накануне снег стал таять. Тяжело хлюпая по снежной жиже раскисшими новыми валенками, я шел в тыл с надеждой немного подсушиться. Но еще на подходе к лесу услышал знакомый голосок и знакомую песню «Ты ждешь, Лизавета», и пошел на нее.

Так и не сменив черкеску на шинель, по — прежнему обутый в легкие сапожки с замысловатыми шпорами на них, подпоясанный наборным кавказским ремешком, на котором висел кинжал, парень самозабвенно напевал «Лизавету», надраивая своего рослого гнедого. Рядом на колышке лежало видавшее виды казачье седло. К переметным сумам были крепко приторочены черная лохматая бурка и попона.

— Ну, что ваш комбат?
Я только пожал плечами.
— Ты скажи, за что он меня? Ведь я воевать приехал. Я готовился и стрелять, и рубить. Я не мальчишка.

Взглянув на него попристальнее, я убедился, что первое мое впечатление было ошибочным. Годков ему действительно было, пожалуй, восемнадцать. Вот росточка он был невзрослого.
— Смотри!
Вынув из ножен кинжал, он молниеносным движением вонзил его в ствол сосны, росшей метрах в пяти. Я восхищенно покрутил головой.
— Нет, ты посмотри!

С этими словами он выдернул один волос из хвоста своего коня и попросил меня подержать его перед собой на вытянутых руках. Обнажив шашку, он осторожно поднес ее снизу к волосу. Прикосновения к нему я не почувствовал, но грубый волос распался надвое.
— Понял?

Он ловко и нежно вложил шашку в ножны.
Хотелось бы еще побыть с этим парнем, порасспросить, откуда ой такой взялся, подбодрить. Но меня ждал старшина.
— Я зайду, когда пойду обратно. Покурим.
Снова я шел на ту же песню — «...Одержим победу, к тебе я при" еду...»
Перед ним стояла уже оседланная лошадь.

— Уйду я от вас, — резко бросил он мне и легко вскочил в седло.
Так и запомнил я его в черной кубанке, лихо сдвинутой набок, с рыжеватым чубчиком, с прищуринкой голубых глаз из под бесцветных бровей.

Теперь на нем был еше и белый башлык, скрывавший его тонкую шею.
— А комбату вашему передай, что я фрицев бить приехал, и в его минометной батарее, которая стреляет из — за бугра, не буду.

— Вольному — воля. Куда ты теперь?
— В сабельный эскадрон уйду. К Ацуте Владимиру Антоновичу. Чай земляк, не откажет.
И напевая с каким —то особым напором «Приеду весною, ворота открою...», тронул коня и скрылся в чаще леса.
А потом было два дня сумасшедшей гонки почти без привалов. По дорогам и без дорог. Сквозь топи и лесные завалы. Дивизия выходила к печально знаменитым незамерзающим Брагинским болотам в общем направлении на город Хойники, районный центр и конечную станцию железной дороги Хойники — Василевичи.

Освобождение Хойников сулило выход к областному городу Мозырь — воротам в Южное Полесье.

И если остальные воинские части и соединения должны были выйти к городу по флангам, обойдя справа и слева болота, то наша дивизия получила приказ прорвать оборону по центру, откуда до города было Рукой подать.

Но на пути стоял твердый орешек — опорный пункт немцев, окруженный с трех сторон болотами. Возлагая большие надежды на этот «болотный бастион», командование немецкой группировки основные силы бросило на фланги.

В том, что бой будет трудным, мы убедились еще на подступах к ои крепости. Надо сказать, что немцы были большими .мастерами организации рубежей обороны. Исключительно удачным было выбрано место и сейчас.

С немецкого пункта, стоящего на возвышенности, вся равнина просматривалась на многие километры. Болотная почва не позволяла атакующим окопаться, если возникнет необходимость. Единственная проселочная дорога была в самых топких местах прикрыта тонкими стволами деревьев.

А еще посуровели лица солдат и командиров, когда со стороны опорного пункта к нам стали приближаться какие — то повозки, возникающие как призраки из тумана. То были повозки доверху нагруженные трупами наших солдат.

Опорный пункт не раз переходил из рук в руки. Сначала его взяла пехотная часть, но отошла с большими потерями. Потом в отчаянных бросках штрафная рота, не раз преодолевая вражеские траншеи, пробивалась в глубь обороны немцев, но, атакованная с флангов, успеха не добилась.

К сожалению, нашим полковым разведчикам изучить оборону противника не удалось. Они были обнаружены и обстреляны. Об атаке в военном строю не могло быть и речи. Кони и обозы были оставлены в лесу. Рассредоточившись, полк стал выдвигаться к рубежу атаки.

Итак, опорный пункт представлял из себя довольно пологую возвышенность, подножье которой опоясывает река Брагинка с топкими берегами. Все мосты разрушены, броды заминированы. Слева деревня Хатки, по центру — деревня Лисуны-2, справа — Лисуны-1. Все деревни разрушены и сожжены, видимо, еще в начале войны. Все деревни опоясаны двумя линиями траншей в полный профиль с блиндажами и дзотами. Перед ними — колючая проволока в два ряда.

Ожидалось, что еще на подходе к реке полки дивизии будут обстреляны и мы узнаем, какими огневыми средствами располагает противник. Но немцы упорно молчали. Лишь когда эскадроны нашего полка стали выдвигаться на рубеж атаки по склону, фашисты выпустили несколько мин и снарядов в полосе перед колючей проволокой. Нетрудно было догадаться, что враг находится за деревнями.
Сразу же туда ударил пристрелочный миномет. Мина рванула там, где надо. Остальное было делом времени. В 11 часов наша минометная батарея накрыла огнем полосу между проволочными заграждениями и линию траншей врага. Эскадроны поднялись в атаку.

Оба проволочных заграждения были преодолены сходу. Вражеские артиллеристы и минометчики с открытием огня несколько опоздали. Наши атакующие были уже в пятидесяти метрах от первой линии траншей, когда из глубины обороны ударило несколько пулеметов. Кто -то из атакующих бежал по инерции, кто —то упал раненный.

Эскадроны залегли, ожили вражеские траншеи. С каждой минутой потери наши росли. Тогда по обнаруженным батареям врага ударили наши минометчики и пушкари. Подбодренные поддержкой, эскадроны снова поднялись в атаку. Забросав первую траншею гранатами, они заняли ее.

Добежать до второй траншеи атакующим слева не удалось, снова ожили недобитые дзоты. Эскадроны залегли и стали окапываться.

Людей в атаку решено было не поднимать, пока не будет разрабоана операция, обеспечивающая безусловную и малокровную победу.

Огонь из оружия стих. Слишком близко были противники. Никто не решался первым показаться над бруствером окопа, чтобы не попасть на мушку. Началась артиллерийская дуэль. И та и другая сторона не жалела ни снарядов, ни мин, стремясь подавить своих соперников.

К счастью, по нашим огневым били наугад: минометы и пушки стояли у подножья возвышенности.

Положение наших солдат было неважное. К полночи оно стало еще сложнее.
Если до того немцы просто открывали огонь из автоматов, заметив малейшее движение на наших позициях, то с полуночи полетели гранаты. И много. С подобным феноменом мы встретились впервые. То ли подразделение там было сплошь из спортсменов — разрядников по метанию, то ли на складах у них скопилось слишком много гранат.

Имея по две —три гранаты, мы отвечали редко. Ощутимого вреда нашим солдатам эти гранатометчики не нанесли, но мешали доставить боеприпасы, накормить людей, оказать помощь раненым.

Под утро гранатный «дождь» прекратился и солдаты стали выносить с поля боя убитых и раненных. Немцы попытались помешать, освещая передний край ракетами и обстреливая солдат, но после ответного огня притихли.

Утром и немцы, и наши совершенствовали рубежи обороны, соединяли траншеями отдельные стрелковые окопы. В течение следующих трех дней вроде бы ничего на переднем крае не изменилось. Затаились немцы, ожидая новых наших атак. «Не высовывались» и мы.

К концу третьего дня наша минометная батарея накрыла плотным огнем позиции вражеских артиллеристов. На прямую наводку выдвинулся ударный кулак. В темноте к рубежу атаки подошел резервный первый эскадрон. К часу ночи из района соприкосновения с противником все три эскадрона были отведены на двести метров назад. По второй траншее немцев ударила наша батарея. Но не успели еще все мины долететь до целей, как в глубине обороны немцев взлетели две зеленые ракеты — это было сигналом к атаке.
Немцы бросили несколько осветительных ракет. То, что они увидели, заставило их в панике покидать свои траншеи. В ближнем тылу кипел бой.

Бойцы резервного эскадрона стали стремительно приближаться с тыла к позициям немцев, оборонявших деревни. Второй, третий и четвертый эскадроны уничтожали разбегающихся по сторонам.

Уже занимался рассвет, когда смолкли выстрелы. Что —то горело и взрывалось за лесом, валил густой дым из немецкого блиндажа.

В короткой речи командир полка поблагодарил личный состав за успешно проведенную операцию, особо отметив разведывательно — диверсионную группу.

Настало время отдать почести погибшим. Хоронили их в двух братских могилах. Одна, поменьше, была для солдат нашего полка, вторая — для тех, что штурмовали бастион до нас.
Они так и лежали тут, оказавщись на территории противника.

За войну чего только не приходилось видеть, но то, что открылось нам в тополевой рощице между двумя Лисунами, заставило содрогнуться даже самых закаленных. Видимо, сюда после взятия деревни пехотинцу сносили неходячих раненых, оказывая им первую помощь, готовя к эвакуации. Было их человек шестьдесят. И все они в упор были расстреляны фашистами.

Среди своих хоронили мы и командира эскадрона Владимира Антоновича Ацуту. У братской могилы наших я оказался, когда комья мерзлой земли уже наполовину скрыли лежащих в ней. Лицо одного из солдат показалось мне очень знакомым. Только и успел подумать: не казачок ли?

Вскоре вырос земляной холм с деревянной пирамидкой в центре, и звездой на ее вершине. Прозвучал прощальный троекратный залп. Путь на Хойники был открыт! Кратчайший. Малокровный.

Три дня двигался наш полк в авангарде дивизии, сбивая мелкие заслоны, уничтожая разрозненные группы из бывшего «болотного бастиона». Очень хотелось первыми войти в город.

В одном месте нам здорово помогли партизаны. На рассвете 24 ноября наш головной отряд в конном строю ворвался в город. Со стороны болот немцы нас не ждали и бежали. Успели подпалить лишь мельницу на дальней окраине. На железнодорожных путях стояли груженые вагоны, на складах хранилось много боеприпасов, военного снаряжения, продовольствия, имущества, конфискованного у населения.

На митинге перед жителями города выступил комиссар полка. Все награбленное немцами было роздано изголодавшемуся и обносившемуся населению.

Стояли мы тут до вечера. И от солдат из эскадронов я узнал о казачонке. Он действительно ушел тогда в сабельный эскадрон к Ацуте. Участвовал в той первой атаке. С разведчиками он подобрался к часовому, заколол его и первым бросил гранату в блиндаж. Тогда — то ко -мандир разведчиков и выпустил две зеленых ракеты.

...Нашли казачонка утром около блиндажа в иссеченном осколками маскировочном комбинезоне.
На въезде в город Хойники стоит высокая стела из бетона в виде казачьего клинка. На ней надпись: «Конникам — доваторцам в знак благодарной памяти от жителей Хойникского района». Изображен на ней несущийся на коне всадник с клинком наголо. Каждый раз, когда я бываю в том городе, невольно задерживаю на нем взгляд. Я представляю казачка, того, самого отчаянного, самого отважного, открывшего дорогу к освобождению города.

Самое обидное, что в архиве полка я не нашел следов пребывания его у нас и не могу назвать его имени. Меня не покидает надежда, что Лизавета, о которой так страстно он пел, — лицо реальное, что именно ради нее он пошел на фронт. Если ты жива, знай, что жизнь на фронте он прожил короткую, но красивую и яркую. И очень любил тебя.

1996 Глава из книги Марата Шпилёва " Я должен рассказать..."