14/05/2025 19:38 Литература Истории
Поднявшаяся было к полуночи поземка ненадолго скрыла от него узкую полоску берега, цепочку черных хат над ним, припорошила свежие воронки от снарядов и мин, и едва слышно прошелестев по насту, также неожиданно, как и появилась, улеглась.
Окопчик был маловат. Только — только усесться, подогнув ноги. А если встать на колени, на дно окопа, глаза окажутся как раз на уровне бруствера и хорошо будет виден весь передний край от фланга до фланга. На бруствере торчит прочно вогнанный в мерзлый грунт немецкий тесак, прямо от тесака, привязанная к нему, идет к переднему краю линия связи. От окопа она бежит через бывшее картофельное поле, затем через кустарник по протоке, несколько метров по берегу и ныряет в траншею, где сейчас, наверное, не спит его напарник Миша Сергеев.
Шабанов привстал, стряхнул снег с шинели, рукавом смахнул нане — сенный поземкой снежок с крышки телефонного аппарата. Встал в полный рост, разминая затекшие ноги. Теперь весь участок, от огневой батареи до переднего края, был перед ним. В трех метрах направо — блиндажик комбата, а дальше вправо и сзади по лощинке — вся минометная батарея.
Батарея спит. Не спят четыре человека: по одному от взвода и он. Немцы близко, а правый фланг минометчиков совсем открыт. Еще вчера Под вечер высыпало сюда до сотни немецких автоматчиков. Их хорошо было видно на снегу. Засветло они не решились подобраться по-же и «окопались» прямо на льду Припяти, метрах в пятистах от батареи. Что они собирались делать дальше, было известно только им. На який случай организовали круговую оборону. На правом фланге повезли два ручных пулемета. К минометам выставили дополнительные ки для стрельбы в этом направлении, заготовили мины с зарядами на начальные дистанции. В гранатах недостатка не было.
В задачу тех троих, входило при первых же признаках опасности поднять батарею и вести огонь из ручных пулеметов, задача его, Шабанова сообщить в штаб о случившемся, организовать и корректировать огонь полковой батареи. Лишь они, артиллеристы, могли им сейчас помочь больше в полку никого уже не оставалось, если не считать тех сабельников, что окопались там, за протокой на самом краю селения.
Но здесь, на правом фланге, все было тихо. Лишь мерный скрип шагов часовых...
«Что —то там? — Шабанов перевел взгляд на деревню.
— Сколько их там сейчас? Где фрицы?».
Чертовски захотелось курить. Он знал, что табак давно кончился, даже тот, гаденький, трофейный — немецкая «лапша». Все же он достал мятый клочок газеты, смахнул снег с бруствера, положил на него рукавицу, на нее бумажку и методично стал обшаривать по очереди все карманы, высыпая на бумагу крошка за крошкой все, что залежалось в уголках карманов. Цыгарка получилась тонюсенькая. При каждой затяжке она нещадно стреляла, что-то там вспучивалось и шипело, но дым был, а истосковавшееся по куреву обоняние среди множества посторонних запахов с удовольствием улавливало табачный. Все же это была цыгарка.
Он снова сел в свой окопчик. Ноги привычно уперлись в телефонный аппарат, плечи удобно, плотно вошли между стенок окопа.
...Да, начиналось все хорошо. Как в кино. В течение нескольких последних дней их полк вдоволь поколесил по немецким тылам. Последним на их пути к Припяти оказался гарнизон затерявшейся в лесной глухомани деревни Острожанка.
В ночном бою гарнизон был наголову разбит, остатки его разбежались по лесам, побросав свое снаряжение, в том числе несколько сот пар отличных лыж, самых различных марок. Как уж они драпали по такому снегу без них - уму непостижимо.
Путь к Припяти на Петриков был открыт. Это было в ночь с 9-го на 10-е января 1944 года. И кто знает, сколько бы еще бед натворили они немцам, находясь в шестидесяти километрах за линией фронта, да поступил новый приказ: вернуться, ударить по немцам с тыла в районе Мозыря.
Штурм этих, рядом стоящих городов Калинковичей и Мозыря, — назначен на 14-е января.
Повернули коней на восток. Вели теперь полк партизаны — одним им известными тропами, через незамерзающие и зимой болота и лесные чащобы, минуя дороги и населенные пункты.
Встреча с противником была сейчас крайне не желательна. И все же «рама» засекла их на третий день. До цели оставалось сутки перехода, а теперь полк мог увязнуть во встречном бою с брошенными против него вражескими заслонами.
«Рама» летела низко, нахально разглядывая полк с высоты птичьего полета. И столько было наглой уверенности у экипажа в их безнаказанности, что они позволили себе роскошь опуститься еще ниже и делает круг над лесной дорогой. Не иначе как фотографировали. Но это их и погубило...
Это и спасло полк и всю задуманную операцию: не успел фашист донести о том, что в их тылу, в двух километрах от единственной оставшейся у них железной дороги, появился советский кавалерийский полк...
Опомнившись после первого залета, солдаты открыли огонь по двухбрюхому уродцу изо всех видов оружия. Не видно было, что «рама» упала. Но слышно было, что после нашего обстрела забарахлил один мотор и уж по очень крутой траектории, завалившись на одно крыло, она скрылась за лесом. А то, что не донесла она фрицам о готовящейся им угрозе, показали последующие события.
Однако двигаться дальше днем было рискованно, а за ночь дойти до Мозыря к началу наступления они уже не смогли бы.
Выход подсказали партизаны. В двух километрах отсюда за Припятью — деревня Беседки, за ней — железная дорога. Та самая единственная, перерезав которую, наши войска ставили гарнизоны Мозыря и Калинковичей под угрозу полного окружения.
Вернувшиеся разведчики подтвердили ранее сообщенное партизанами: гарнизон не ждет опасности со стороны реки, хотя траншеи в полный профиль опоясывают селение со всех сторон.
Мало того, в деревне полным ходом идет подготовка к встрече европейского Нового года.
Оставив коней и обозы в лесу, в уютной лощине, полк двинулся на исходный рубеж. Часто приходилось конникам вот так, внезапно, появляться там, где их не ждали враги. Так было и здесь.
Солнышко только садилось, когда весь полк залег на правом берегу Припяти. Тишина стояла непривычная для военной поры.Надрывавшийся где — то далеко за лесистыми холмами на левом фланге немецкий «скрипач» внезапно умолк, затих далекий грохот взрывов на востоке.
До деревни — не больше километра. Вот она, как на ладони целехонькая. Даже церквушка торчит посередине. Маленькая, деревянная, но церквушка. И хаты все целы, и дымок из труб вьется. Даже скворечники над домами, как в мирное время. Давно такого не видели солдаты, вот уже который месяц скитаясь в лесах и болотах. Все повыжгли оккупанты, а тут — смотри-ка!
И без биноклей было видно, как немцы шарили по дворам. Гусиный и куриный крик метался над улицами, лаяли собаки. Гортанную немецкую речь перебивали трели губных гармошек. Фрицы всерьез готовились к сочельнику.
С наступлением темноты, соблюдая величайшую осторожность, эскадрон переправился через Припять. Маскируясь редким кустарником, передовые части сосредоточились метрах в двухстах от околицы.
Тут же поставили минометы. Вернувшиеся разведчики сообщили, что никакой охраны с этой стороны у немцев нет. Тогда эскадроны приблизились на минимальную дистанцию. Теперь они залегли в кустах по правому берегу протоки. Только двадцатиметровая ее полоса отделяла бойцов от крайних домов.
А новогоднее пиршество, видимо, достигло своего апогея. Над деревней неслись пьяные немецкие песни, пиликали губные гармошки...
Вместе с красной ракетой рявкнули минометы. Одним броском перемахнув протоку, сабельники ворвались в село. Паника среди немцев Царила невообразимая. Бой длился недолго. Большинство фашистов так и осталось за праздничными столами. Минут через пятнадцать выстрелы смолкли...
Батарейцы с нетерпением ждали вестей из села. Такими вестниками, как правило, были раненые. Минометчики уже привыкли к тому, что во время боя именно к ним попадали они по пути в медэскадрон. Тут им оказывали первую помощь и из первых рук узнавали обстановку на «передке».
— Ну, как там, братцы? — хлопотал около группы раненых старший сержант Бурындин. — Давай, давай, снимай шинельку. Так — так. Больно? Потерпи! Сейчас все заделаем, как надо. Пинчук, пакет! Да разорви ты, что суешь, не видишь руки заняты...
Рядом два батарейца прилаживают раненному в голень уже разрезанный при перевязке валенок.
— Палочку дать?
Тот утвердительно кивает.
Солдат бежит к кустарнику, придирчиво выбирает ветку покрепче, понадежнее.
— На-ко, держи!
— Спасибо, братцы!
Сначала осторожно, а потом все увереннее солдат зашагал в тыл.
Федя Руднев трудится над раненым грузином. Осколок прошелся ему по щеке, разрезал ухо, разворотил ушанку. На шинели замерзли сосульки крови.
— Нет, так дело не пойдет...
Он пытается счистить кровь с ворота и плеч. Бинтов наложил столько, что нос и рот оказались под толстым слоем марли. Лишь правый глаз просяще смотрит из-под густой, чисто кавказской брови. Он что-то мычит из-под повязки, поднося палец к губам.
— Курить хочешь?
Тот согласно кивает и показывает на вещмешок. Минуту Федя размышляет, как освободить рот страждущего и, присев, решительно принимается за перебинтовку... Пошел в тыл и этот, попыхивая цигаркой.
А у кустарника во втором взводе двое раненых. Один ранен в левую, другой в правую руки. Их уже перевязали, но они не торопятся. Содержимое вещмешков вывалено на плащпалатку. Братва угощается. Кто крутит неимоверной толщины цигарки, кто смакует эрзац — шоколад, кто пробует консервированный хлеб выпечки 1938 года.
— Хлеб-то — дрянь, — плюется Алеша, первым рискнувший надкусить ломтик коричнево — серого цвета.
— Э, не говори,
— встревает раненный в правую руку.
— Я тебя научу, как его надо есть. Подогрей. На костре. Поставь прямо к огню.
Не поленившись, здоровой рукой он взял ломтик и, подойдя к костру, пристроил его одной стороной к огню.
— Смотри...
На самом деле, через минуту ломтик стал уже мягче. А когда он подогрел и другую сторону, его можно было принять за свежеиспеченный, хотя хлебного вкуса прибавилось мало.
— До нашего ему далеко, но по нужде есть можно. Мы им в сорок первом поначалу даже коней кормить опасались. А потом ничего — распробовали. Берите, берите пригодится. Нам теперь ни к чему. На медсанбатовские харчи переходим.
Здоровой рукой он настойчиво рассовывает квадратные пачки эрзац — хлеба в руки батарейцев.
— Табачку берите. Хоть дрянь, «лапша», а все лучше, чем ничего. Да сами давно бы в село сходили. Чего там только нет.
— Да смотрите там к чаю повидлы не принесите, — хохочет другой раненый, подмигивая другу.
— А что такое?
— Подходим к одной машине. Там уже наш солдат из второго эскадрона. Спросили, что интересного? Тот кидает какой-то бидончик. Красивый такой. С разноцветным рисунком. «Не иначе,—думаю, — халва или варенье какое! Что написано, не разберешь; да и не силен я в немецком. Крышку отвинтил, нюхаю: пахнет прилично, вроде как конфетами или духами. Полез пальцем —густое. «Ну, — думаю,— ясно, джем или повидло». Даже вроде цвет красноватый различил, хоть и темно было. Попробовать надо бы было, да некогда. Начали фрицы напирать. Решили отбить брошенное барахло. Тут меня и шарахнуло. Одна рука осталась — а бидон не бросил. Уж очень хотелось с морозцу чайку горяченького вдоволь попить, да и ребят угостить. На пайковом базаре-то не разгонишься... Перетянул кое-как руку и сюда. А вон, смотри, дом догорает. Подхожу, а там братва как раз чаи гоняет. Ну, я со своим трофеем к ним. Так, мол, и так: принимайте в пай. Не пожалеете. Вы, мол, такого еще не едали. Те, недолго думая, набухали моего угощения—кто в котелок, кто в кружки... Так чуть не отходили меня за мою доброту!
— Что ж так?
— Солидол это был, братцы!.. Как стали плеваться казаки да давиться моим гостинцем, нашелся грамотей. Поднес бидончик к костру. Прочел: «Смазка для (каких —то) машин». Вот как!..
Приходят и уходят раненые. Каждый что-то расскажет новенькое, обязательно угостит трофейным.
Подходит еще группа из четырех человек. Впереди плетутся трое гражданских, у каждого в руках по чемодану. За ними капитан Шаповалов с пистолетом в руках.
— Стой! — командует он им.
Те покорно останавливаются. Минометчики с любопытством осматривают процессию.
— Думаешь, кто такие? — обращается к окружившим их солдатам капитан.
— Расстреливать таких на месте надо, — гневно кричит он им в лицо.
Как по команде (теперь видно, что это молодые парни) все трое падают на колени и:
— Не виноваты мы! Ничего мы не сделали!
— А ну, открыть чемоданы! — командует капитан.
Те с готовностью бросаются к чемоданам, лихорадочно ищут запоры, рвут крышки.
Капитан подходит к ним и ударом ноги вываливает содержимое наружу. На снег падают уже знакомые нам пачки табака и шоколада, катятся бутылки вина.
— Запаслись на дорожку? К фрицам бежать собрались?.. Павлов! Убери это, — кивает Шаповалов на чемодан.
Дяденька начальник, никуда мы бежать не собрались! Все брали и мы брали, — плачет навзрыд самый молодой из них.
— А винтовки? — снова гремит Шаповалов.
— С винтовками вас, сволочат, взяли.
— Товарищ командир, мы сейчас все расскажем, только послушайте! Тот, что постарше, держится поспокойнее:
— Честное слово, мы не полицаи!
— Встать! Откуда винтовки?
Все трое поспешно вскакивают и наперебой рассказывают, как вчера неожиданно под вечер завернула к ним большая автоколонна немцев.
Ехали в Мозырь, да не рискнули, на ночь глядя, ехать лесной дорогой. Решили тут, подальше от начальства, встретить новый 1944 год. К ним присоединился и местный гарнизон. А гульнуть решили понастоящему, с размахом и стопроцентным охватом солдат и офицеров. В основном опасности ждать можно было с востока, но там несли службу крупные гарнизоны станций Птичь и Мышанка, а со стороны Припяти русские были далеко, по их расчетам.
Сунули местным парнишкам винтовки и под страхом смерти заставили патрулировать вокруг деревни, охранять арийское пиршество. По словам парней, побродили они у крайних хат пока еще фрицы маячили на улице, а как только те, разомлев от спиртного в жарконатопленных хатах, затянули свои фашистские псалмы, разбежались по домам, прихватив с собой винтовки.
— А винтовки не бросили потому, что пригодились бы еще. Лица батарейцев подобрели, отошел и капитан Шаповалов.
— Ладно. Хочется верить. Однако марш в штаб. Там разберутся, что вы за птички.
Процессия скрылась в ночи.
Не сразу разошлись минометчики. Только что увиденное заставило задуматься каждого. Так кто же они, эти молодые ребята, совсем еще дети, вооруженные немцами? Сделать, по их словам, они нам ничего плохого не сделали. И все же?.. Да, сложнейшие задачи с человеческими судьбами заставила решать война....
Стало светать.
Через огневую батарею прошли последние ходячие раненые, пронесли тяжелораненых. Их было не много. Командование полка перебазировало свой КП в деревню.
Последние вести из штаба были такие. Эскадроны, очистив деревню от немцев, с ходу вышли на линию железной дороги и окопались у насыпи. Не мешкая, полковые саперы в двух местах взорвали полотно. Путь немцам к отступлению был отрезан. Шоссейная дорога, идущая вдоль насыпи, простреливалась конниками на широком участке.
Полк блестяще выполнил поставленную перед ним задачу. Но каждый знал, что это только начало.
Уже заметались немцы в Мозыре и Калинковичах, узнав о дерзком маневре советской конницы. Уже мчались танки и бронетранспортеры с солдатами 233-го гренадерского полка на броне к прорвавшимся к ним в тыл кавалеристам, на всех парах, громыхая на стыках, шел к Беседкам фашистский бронепоезд.
На станции Птичь по тревоге садились на машины 1-й и 2-й егерские полки СС, с фронта были сняты главные силы 102-й немецкой пехотной дивизии. Немецкое командование оголило линию обороны обоих городов, лишь бы сбить с плац — ава а и утопить в Припяти кавалеристов, схвативших гарнизоны Мозыри Калинковического укрепрайона за горло.
Из их было всего триста. С рассветом ждали подхода 11-го и 15-го полков, на подходе была корпусная артиллерия и танки. И было бы фрицам «мамаево побоище», да коварной оказалась Припять этой лишь к середине января затянулась она тонкой коркой льда, целинные полыньи незамерзших участков тянулись на многие километрах, у Беседок лед еще выдерживал вес легких крестьянских саней, гнулся трещал под ногами тяжело нагруженных снаряжением и боеприпасами бойцов, но не проваливался. Выше и ниже Беседок переправа не велась. Задержавшись с переправой, полки попали под прицельный огонь противника и, неся потери, вынуждены были отойти.
В деревню Шабанов попал в десятом часу, когда над ней уже стали рваться первые пристрелочные снаряды немецкой артиллерии. То тут, то там в голубом небе вырастали разноцветные розы разрывов: черные, красные, белые, желтые.
— Красиво, — не удержался Шабанов, показывая в небо рядом стоящему батарейному писарю Романову, и тут же добавил,
— красиво-то красиво, да давай поторапливаться — сейчас начнется...
Они быстро нашли КП. По тревожной атмосфере, царившей там, стало ясно, что полк попал в тяжелое положение. Уже от штабных связистов Шабанов узнал, что вести с правого берега плохи. Ни танки, ни артиллерия, предназначенные для достижения успеха и расширения плацдарма до сих пор не подошли.
А в деревне уже рвались первые снаряды. Где-то за железнодорожным полотном заурчали вражеские танки. Высоко в небе запели первые очереди немецких автоматов.
Договорившись со связистами штаба, что пока на время боя подключатся к их линии, а потом протянут свою на КП полка, Шабанов с Романовым побежали к своей батарее. Она уже вела беглый огонь по заранее пристрелянным площадям за насыпью, где могли укрываться фашистские солдаты и техника.
Подключение к полковой линии было делом минуты, она проходила метрах в трех от блиндажа комбата. Слышимость была отличная. Командиры эскадронов докладывали обстановку.
— К нам идет до батальона пехоты. Сзади в лесу слышно движение танков.
У меня пока ничего. Справа и слева пехота, справа подходит бронепоезд.
От станции Мышанка идут две цепи. Подходит бронепоезд. Батареи бьют из-за леса левее Мышанки.
Показалась пехота и у меня. С шоссе бьют самоходки. Потерь пока нет. Дайте огня...
Минометы били почти без перерыва. Ружейно — пулеметная стрельба нарастала. Насыпь и окраина деревни вздыбилась фонтанами взрытого когда фашисты убедились, что кроме стрелкового оружия им его не угрожает, бронепоезд подошел вплотную к взорванному мосту и прямой наводкой стал бить по деревне, поливая насыпь и укрывшихся за ней из пулеметов.
Правый фланг дрогнул.
— Патронов!
— Огня! Где минометы?
— Где артиллерия? — неслось теперь из телефонной трубки. Патроны и мины доставлять стало труднее. Комбат не отходил от
телефона. Напрасно его коневод уже который раз подносил ему котелок с обедом, заботливо укутанный в голубой казачий башлык.
Быстро таяли горы ящиков с минами. А немцы бросали в бой все новые силы. Во многих местах деревня горела. Последние эскадроны покинули насыпь. Их командиры сообщали о больших потерях. Бой завязался на окраине деревни. Перенесли огонь минометов туда. Но вот кончились последние мины. Посланные на берег повозки еще не вернулись. Снова жесточайший артобстрел.
Связь с эскадроном прервалась. А когда оставшиеся без поддержки артиллерии поредевшие эскадроны стали медленно пятиться к берегу, подошли долгожданные танки и корпусная артиллерия. Переправиться через Припять они не смогли. Не имея связи с передовыми частями, не зная их точного расположения, открыли огонь по площади за деревней. Немцы было остановились, услышав грохот наших танковых пушек и пение «катюш».
Эскадроны залегли, ожидая подхода танков. Но первый же танк, попытавшийся переправиться, провалился у самого берега. Лед не выдержал...
Снова под прикрытием батарей и бронепоезда немцы стали теснить эскадроны, видя, что танки противника им не страшны.
Отстреливаясь от наседавших немцев, конники стали спускаться к протоке... Оставив бесполезные теперь минометы — до немцев было не более 200 метров — батарея заняла оборону, готовая принять отходящих в свои окопы и встретить наступающего противника огнем стрелкового оружия. Наша артиллерия перенесла огонь на подавление вражеских батарей. И все же фашистам удалось накрыть эскадроны в полосе между огневой батареи и окраиной деревни...
Уже около крайних хат замелькали шинели немецких солдат, отчаянно строчивших из автоматов. Дружный огонь батарейцев заставил их залечь. Снаряды рвались перед батареей, сзади, справа, слева...
Казалось, головы не поднять.
И тут, почти не пригибаясь, навстречу отступающим бросился комсорг батареи Федя Руднев, видя как упал отходящий последним командир эскадрона. Ему на помощь бросился еще один боец. Засыпанные землей, в иссеченных осколками и пулями шинелях, они буквально свалились в командирский окоп... Жизнь офицера была спасена.
Два взрыва, один за другим, совсем рядом. Это уже с нашей батареи... Разбит миномет, убит наводчик, двое раненных. Приказ отходить...
А на востоке гремит канонада. Огромные султаны черного дыма висят над горизонтом. Идет бой за Калинковичи и Мозырь...
Деревню все же взяли на следующую ночь. Тут же, на исходном рубеже — на берегу Припяти — командир полка зачитал приказ Верховного Главнокомандующего. Он благодарил за взятие Калинкоичей и Мозыря, в том числе и кавалеристов, сковавших врага на своем участке фашисты откатывались на запад. Они были совсем недалеко за железнодорожной насыпью их надо было бить.
Жестоким и коротким был этот ночной бой. Без артподготовки, подобравшись вплотную к вражеским траншеям, закидали их конники фонтанами. Не выдержали фашисты. Бежали.
Но с рассветом началось все снова. Четыре раза атаковали с каждым часом редеющие остатки полка части двух немецких дивизий и горно-егерской дивизии СС. Снег чернел от бесчисленных цепей, охватывающих деревню с трех сторон. Били по ним и артиллерия, и «катюши», и минометы. Дымились танки с черными крестами, подожженные артиллеристами и конниками, а фашистов, кажется, не становилось меньше.
И вот наступила ночь на 18 января. Окруженные с трех сторон, на самом краешке деревни, на берегу Припяти, держат оборону всего двадцать пять гвардейцев. Последняя атака отбита перед закатом. Танк, что горит слева, подбит во время этой атаки...
Может быть и вздремнул бы Шабанов после доброй цигарки, как «спят» на передовой телефонисты, приложив трубку к уху и затянув тесемки малахая, но всегда готовые при первом же шорохе в ней ответить «слушаю», да как-то вдруг по — особому вздрогнула земля, полыхнули багровые зарницы за деревней и со страшным разноголосым воем понеслись в сторону огневой батареи тяжелые немецкие мины.
Первый залп пришелся сзади огневой, но и он тряхнул здорово. Потом зарницы заполыхали чаще и в разных местах, заходила ходуном земля. Вой и скрежет оглушал со всех сторон. Била артиллерия разных калибров.
Трубка сразу же ожила. Командиры запрашивали НП, НП запрашивал подразделения, что у них. Почему всполошились немцы, никто не знал. Забеспокоился народ на батарее. Торопливо подошел, кутаясь в бурку, комбат.
— Что у Сергеева там? Связь есть?
Только услышав вопрос капитана Павлова, Шабанов по настоящему ощутил опасность, грозившую им.
— А что если линия перебита? — мелькнуло в голове.
Он вскочил, бросился к аппарату, быстро закрутил ручку вызова. Послышалось знакомое «сергеевское» покашливание. Это после последней контузии тезка что-то сдал, стал жаловаться на боль в груди, от и сейчас, не сразу, откашлявшись, чуть с хрипотцой, он спросил: Ты, Сергеич?
Я. Как там у вас? Комбат спрашивает.
Порядок.
Не бьют по вас?
Нет, тихо.
Снова серия близких разрывов заставила их обоих пригнуться. Телефон ко мне, — приказал комбат. И когда они оказались в просторной траншее перед входом в его блиндаж, зябко кутаясь в бурку не отрывая взгляда от деревни, комбат сказал:
— Не нравится мне эта канитель. Что они задумали? Позвони в штаб.
Шабанов попытался соединиться. Штаб молчал. Молчал НП артиллеристов.
— Обрыв, товарищ капитан.
— Дождались. А наша? Сергеев пока отвечал.
Мимо окопа, держась за линию, пробежало два связиста.
«Из полковой, — узнал Шабанов.
— Достанется ребятам».
Пробежали один за другим еще двое.
«Эти с дивизионной», — отметил про себя Михаил, каждую секунду ожидая, что недалек и его черед.
Снаряды рвались совсем близко от его линии.
В штабе тоже были в полном недоумении. Все дело в том, что весь свой огонь немцы сосредоточили по пустому месту между траншеями эскадронов и огневой батареи, где никого не было.
Не знали ни солдаты, ни штабные, что их полку подошла смена. Что немцы перехватили радиограмму о ее подходе и били «по площади», чтобы помешать нашим выйти на передний край.
Снова пробежал дивизионный связист.
— А те двое? — успел крикнуть Шабанов.
Тот только махнул рукой: убиты.
Попробовал. Дивизионная линия молчала.
Огонь немцев стал нарастать.Особенно свирепствовали шестиствольные минометы. Поднятая по тревоге батарея готовилась к «огню» в любом направлении. Врага можно было ждать откуда угодно.
Только комбат вернулся после обхода огневых, как уж очень кучно ярило, как показалось Шабанову, прямо по его линии связи. Слабо алеясь на чудо, он все-таки позвонил Сергееву. Телефон молчал. Уже по тому, как посмотрел Шабанов на комбата, тот понял, что линия перебита. С минуту он стоял, всматриваясь в пелену разрывов, еще не решаясь отдать приказ.
— Попробуй еще!
Шабанов крутил ручку, дул в трубку. Все бесполезно.
— Заземление как?
Шабанов проверил заземление. Все в порядке...
И не надо было приказа комбата. Он прекрасно представлял, что такое остаться без связи тем двадцати пяти, в ночи, в промерзлых траншеях. Уже будто видел своего друга, тоже крутящего ручку, отчаянно дующего в микрофон телефона «со стороны» сабельников. И может сейчас на них ползут поганые фрицы, может быть Сергеев, обливаясь кровью, кричит в трубку: «Огня! Скорее огня! Где вы? Скорее, больше огня — фрицы рядом!..».
И комбат сказал:
— Иди, брат, надо!
Что он вернется, Шабанов не думал. Знал, что пойдет. Доберется до обрыва. Наладит связь. Но что вернется — не верил: уж очень силен был огонь, уж очень яростно и густо вились осколки.
Комбат ничего не сказал, когда Шабанов снял вещмешок, на клочке бумаги крупно написал свой адрес и, вложив в пакет с письмами от матери, отдал старшему сержанту Васильеву, стоявшему рядом в окопе.
— Отдайте Феде. Обязательно. А он уж знает, что сделать... Артогонь не стихал, а скорее нарастал.
Шабанов встал. Для чего-то снял шапку, пригладил короткий «ежик», снова поглубже натянул ушанку и, закусив нижнюю губу, решительно двинулся мимо блиндажа комбата в сторону деревни.
— Ложись, чудак! — успел крикнуть комбат, но связист и сам это понял.
Снова заполыхал зарницами горизонт, взвыли мины, грохот взрывов разорвал тишину, тугие горячие волны прошлись над ним. Сразу запершило в горле, заслезились глаза. Злой кашель раздирал грудь. Рядом дымились свежие воронки.
«Фугасными, гады, бьют, мелькнуло в голове Шабанова. Ну это лучше, чем осколочными. Фугасный снаряд страшен при прямом попадании, а от осколочного спрятаться лишь в окопе можно. Осколки идут по над землей — так и режут все, что над ней возвышается.» А возвышался в данном случае он — Шабанов...
«Надо что-то придумать. Так дело не пойдет.» Он обтер рукавом лицо, уголком воротника шинели промокнул слезящиеся глаза и, не дожидаясь следующего залпа, быстро переполз в следующую воронку.
И вовремя. Новая серия взрывов сотрясала поле. Снаряды упали впереди. До него долетели лишь комья земли и жаркое месиво из песка и глины. В воронке было довольно уютно, если не обращать внимание, Что на дне ее уже стала проступать вода. Это он почувствовал правой ногой, которой упирался в дно воронки.
Шабанов встал и сразу нащупал свой провод, хотя рядом был другой — видимо, на НП полковой батареи. Потянул свой — провод приятно пружинил, но со стороны деревни чувствовалась некоторая слабинка...
«Все правильно, — подумал он. — Никто ведь, кроме меня, не свяжет.» Бросив взгляд на кромку леса, он подполз ко второму проводу, Обрыв оказался рядом. Взяв в левую руку отсеченный конец, он пополз отыскивать второй. Провод уже натянулся до предела, а второго конца все не было видно. В это время заполыхало за лесом, и одновременно Шабанов увидел второй конец провода, искореженный взрывом. Он рванулся к ближайшей воронке, не выпуская провод из левой руки. Взрывы ахнули сзади. «Не по батарее ли?!.».
Он привстал и посмотрел туда, откуда полз. Дымы клубились около огневой. Бросился к проводу от позиции. С облегчением вздохнул: «Цел!» Снова пополз, держа найденный конец линии полковой батареи в правой руке, левой пытаясь дотянуться до второго конца. И это ему удалось... Лес за селом молчал.
«Перекур у немцев. А может, вообще отбой?» Шабанов встал и, взяв по проводу в руки, быстро пошел в полный рост, не сводя глаз с кромки леса, одновременно беря на учет все ближние воронки на ровном, как стол, поле. Впереди показался какой —то бугорок. Михаилу даже показалось, что там мелькнул огонек. «НП артиллеристов! — и он уско -рил шаг. — Вот обрадуются ребята, что линию им связал.».
Чтобы предупредить их о своем приходе, дернул за провод. Но никто не встал ему навстречу, никто не окликнул. Лишь подойдя вплотную, он понял все. Двое лежали один на другом, третий — вниз головой на склоне бугорка. Над окопом висел на пружине клочок плащ палатки, которой он, видимо, был накрыт. На одном из солдат дымилась телогрейка... Прямое попадание.
Шабанов влез в окоп, вернее, в воронку. Потушил телогрейку, прислушался. Окликнул, потормошил. Вся одежда в клочья изрублена осколками. Вряд ли кто мог тут остаться живым. Вот и починил «нитку»...
«Скорее, скорее, пока фрицы молчат»... Тут он только почувствовал, как замерзли руки. «Где он оставил рукавицы? Тут на НП? Или когда связывал провод артиллеристов? А может вовсе не брал?»
Теперь он, чтобы не потерять, повесил провод на левую руку, сунул кисти рук в рукава. Так хоть немного можно было отогреть озябшие пальцы. Провод шуршал где-то у локтя...
«Уже недалеко. До кустов метров сто». И вдруг увидел сразу два трупа. Левее своей линии...
И тут же дал о себе знать снайпер. Шабанов попал в его поле зрения. Но ракета еще только взлетела, а он инстинктивно, не вынимая рук из рукавов, плашмя плюхнулся в снег. И вовремя. Пуля пронеслась над ним и разорвалась где-то сзади. Потом донесся звук выстрела.
Противный холодок пробежал по телу. Первым желанием было вжаться в землю, особенно вдавить голову, которой он упал «на выстрел». На мгновенье он представил, что сейчас, приложившись к оптическому прицелу, фашист, бросив осветительную ракету, будет спокойно держать его на «мушку». В линзах он увидит неловко распластавшегося солдата и хладнокровно, подведя его фигурку к перекрестию прицела, нажмет на спуск.
Пустит еще ракету, убедится в чистоте своей работы на именной винтовке сделает еще одну зарубку... Он будет жить, а его!! Шабанова Михаила Сергеевича, не будет. Не будет совсем, Никогда.
Шабанов лежал, плотно закрыв глаза. Скорее почувствовал, чем увидел, что ракета потухла. Не дожидаясь второй, он быстро высвободил руки и не выпуская провода, одним махом бросился влево, где метрах в трех чернела воронка. Натянутый провод помешал рассчитать падение и он больно ударился левым плечом о глыбу мерзлого снега на склоне воронки...
А в небе уже сияла мерцающая светом очередная ракета. Но выстрела не последовало.
«Так вот почему не возвращались ребята с линии!.. А те двое почему в стороне лежат? Может там дивизионная линия? И тоже перебита?..».
Страх, когда он ясно представил себя беззащитно лежавшим под прицелом снайпера, прошел. Первая победа была одержана! С первой пули не взял, а это для снайпера уже большое поражение...
И он снова представил себе этого аса, приготовившегося было поставить очередную зарубку на прикладе отличным дареным кинжалом фирмы «Золицен»: сидит с перекошенным от злобы лицом и бормоча отборные немецкие ругательства, проклинает его — Шабанова.
Михаил даже вроде улыбнулся, поудобнее устроился в воронке. Лег на левый бок. Теперь глыба, что так неласково встретила его, приятно подпирала спину. Левую руку туго резал провод родной батареи.
Снова взлетела и погасла ракета.
«Волнуется фриц, — с удовольствием отметил Михаил и рискнул выглянуть из воронки. — До кустов — метров 60, до ребят — метров 20. А что если ранены? Замерзнут...».
То ли частые ракеты снайпера всполошили немцев, то ли он им сообщил о чем-то подозрительном на этом участке, а может вообще им мерещилось, что все это поле полно нашими солдатами. Заполыхало за лесом и на поле обрушился такой шквал огня, какого еще не было.
Интервалы между залпами стали короче. Подключились и другие батареи. Теперь уже и осколочные мины рвались с противным гавканьем, наполняя воздух разноголосым воем и свистом летающего металла.
Дымом заволокло все поле. Взлетала ракета, но ее свет не мог пробить пелену взрывов. «Или сейчас, или никогда...».
Оставив провод, Шабанов, дождавшись паузы во взрывах, кинулся к тем двоим. Пока дым не рассеялся, снайпер был не страшен.
Оба лежали вниз лицом. Один — головой в тыл. «Возвращался, бедняга!..» Второй — прямо на линии, видимо, так и не успев ее связать. Оба были мертвы.
Шабанов перевернул на спину того, что лежал на проводе. «Самую Малость не успел.» Провод был уже связан в узел, один конец зачищен, осталось зачистить второй и соединить...
На обоих связистах — следы от разрывных пуль. Раны огромные. «Его работа», — Шабанов посмотрел в сторону снайпера.
Дым стал редеть. Быстро зубами зачистив второй конец, Михаил соединил оба провода и побежал назад, когда рядом ахнули взрывы. Его толкнуло с обеих сторон, жарко обожгло лицо и зло швырнуло куда — то в сторону.
Сначала все вспыхнуло чем — то нестерпимо ярким — оранжевым с красными прожилками, затем наступила чернота. Потом чернота стала редеть и перешла в фиолетовое, затем в темно — синее и, наконец, в синее. Тело плавно и непослушно воле Шабанова плыло куда-то, переворачиваясь, не касаясь синего, не удаляясь от него и не приближаясь.
«Вот так, наверное, умирают», — как-то устало и отрешенно подумал он.
Синее постепенно стало приближаться. Вот уже ноги Михаила погрузились по колено в полупрозрачную синюю среду и он почувствовал, как холодок побежал от кончиков пальцев, все выше и выше поднимаясь к коленям.
Сначала инстинктивно он, как птица, взмахнул руками, с силой оттолкнулся от холодной синевы немеющими ногами. На секунду погружение приостановилось и снова неведомая сила потянула его вхолодную синь.
«Но я же еще живой, — как молния пронеслось в его мозгу. — Я не хочу туда!».
И вдруг с ужасом он подумал, что ничего больше не будет, что это конец.
«Какой же я был хвастун, как я подвел маму, как я подвел всех. Это ведь я у призывного пункта тогда крикнул остающимся плачущим матерям и, конечно, в первую очередь своей: «Не плачьте — вернемся с победой!» — и вот «вернулся»... Как я всех подвел!..».
«Не хочу!» — крикнул он что было силы. В ярости замахал руками, отталкиваясь от приближающейся уже к пояснице синевы. Он дул на нее, плевал, бил кулаками, стараясь освободить неживые ноги. А пе -ред глазами одна за другой, одна ярче другой, вставали картины из его такой недолгой и потому такой дорогой жизни.
...Коренной волжанин, он не представлял себя без Волги, а потому каждая проходившая перед глазами картина так или иначе была вызвана нестерпимой тоской о ней, непреодолимым желанием увидеть ее снова.
Вот она, залитая еще жарким августовским солнышком. Но уже потяжелела по-осеннему вода уже первые золотинки осени в прибрежных рощах. Пароход давно отчалил, а он еще долго видит фигурку матери в толпе провожающих на крутом берегу. Тогда он видел Волгу в последний раз...
Он еще яростнее заработал всем телом. Уже удалось, кажется, немного освободиться, повернуть чуть на бок правую ногу. Но нет, синева не отпускает.
Чувствуя, что ему уже ничто не поможет, он из последних сил выдохнул самое заветное, что берег на самый - самый крайний случай — «Мама»:
Мама! Неужели ты не слышишь?!.
«Почему так страшно болит голова? Тело налито свинцом. Он не мог пошевелить ни рукой, ни ногой. Голова не просто болит... Ну дайте же что-нибудь!.. Пить!.. — кажется, громче он никогда не кричал.
«Что это за голоса? Не знакомые... О чем они? Это же обо мне! Говорят, не жилец, говорят, даже не дышит... Где же мама?!». Как приятна и как вовремя холо
Окопчик был маловат. Только — только усесться, подогнув ноги. А если встать на колени, на дно окопа, глаза окажутся как раз на уровне бруствера и хорошо будет виден весь передний край от фланга до фланга. На бруствере торчит прочно вогнанный в мерзлый грунт немецкий тесак, прямо от тесака, привязанная к нему, идет к переднему краю линия связи. От окопа она бежит через бывшее картофельное поле, затем через кустарник по протоке, несколько метров по берегу и ныряет в траншею, где сейчас, наверное, не спит его напарник Миша Сергеев.
Шабанов привстал, стряхнул снег с шинели, рукавом смахнул нане — сенный поземкой снежок с крышки телефонного аппарата. Встал в полный рост, разминая затекшие ноги. Теперь весь участок, от огневой батареи до переднего края, был перед ним. В трех метрах направо — блиндажик комбата, а дальше вправо и сзади по лощинке — вся минометная батарея.
Батарея спит. Не спят четыре человека: по одному от взвода и он. Немцы близко, а правый фланг минометчиков совсем открыт. Еще вчера Под вечер высыпало сюда до сотни немецких автоматчиков. Их хорошо было видно на снегу. Засветло они не решились подобраться по-же и «окопались» прямо на льду Припяти, метрах в пятистах от батареи. Что они собирались делать дальше, было известно только им. На який случай организовали круговую оборону. На правом фланге повезли два ручных пулемета. К минометам выставили дополнительные ки для стрельбы в этом направлении, заготовили мины с зарядами на начальные дистанции. В гранатах недостатка не было.
В задачу тех троих, входило при первых же признаках опасности поднять батарею и вести огонь из ручных пулеметов, задача его, Шабанова сообщить в штаб о случившемся, организовать и корректировать огонь полковой батареи. Лишь они, артиллеристы, могли им сейчас помочь больше в полку никого уже не оставалось, если не считать тех сабельников, что окопались там, за протокой на самом краю селения.
Но здесь, на правом фланге, все было тихо. Лишь мерный скрип шагов часовых...
«Что —то там? — Шабанов перевел взгляд на деревню.
— Сколько их там сейчас? Где фрицы?».
Чертовски захотелось курить. Он знал, что табак давно кончился, даже тот, гаденький, трофейный — немецкая «лапша». Все же он достал мятый клочок газеты, смахнул снег с бруствера, положил на него рукавицу, на нее бумажку и методично стал обшаривать по очереди все карманы, высыпая на бумагу крошка за крошкой все, что залежалось в уголках карманов. Цыгарка получилась тонюсенькая. При каждой затяжке она нещадно стреляла, что-то там вспучивалось и шипело, но дым был, а истосковавшееся по куреву обоняние среди множества посторонних запахов с удовольствием улавливало табачный. Все же это была цыгарка.
Он снова сел в свой окопчик. Ноги привычно уперлись в телефонный аппарат, плечи удобно, плотно вошли между стенок окопа.
...Да, начиналось все хорошо. Как в кино. В течение нескольких последних дней их полк вдоволь поколесил по немецким тылам. Последним на их пути к Припяти оказался гарнизон затерявшейся в лесной глухомани деревни Острожанка.
В ночном бою гарнизон был наголову разбит, остатки его разбежались по лесам, побросав свое снаряжение, в том числе несколько сот пар отличных лыж, самых различных марок. Как уж они драпали по такому снегу без них - уму непостижимо.
Путь к Припяти на Петриков был открыт. Это было в ночь с 9-го на 10-е января 1944 года. И кто знает, сколько бы еще бед натворили они немцам, находясь в шестидесяти километрах за линией фронта, да поступил новый приказ: вернуться, ударить по немцам с тыла в районе Мозыря.
Штурм этих, рядом стоящих городов Калинковичей и Мозыря, — назначен на 14-е января.
Повернули коней на восток. Вели теперь полк партизаны — одним им известными тропами, через незамерзающие и зимой болота и лесные чащобы, минуя дороги и населенные пункты.
Встреча с противником была сейчас крайне не желательна. И все же «рама» засекла их на третий день. До цели оставалось сутки перехода, а теперь полк мог увязнуть во встречном бою с брошенными против него вражескими заслонами.
«Рама» летела низко, нахально разглядывая полк с высоты птичьего полета. И столько было наглой уверенности у экипажа в их безнаказанности, что они позволили себе роскошь опуститься еще ниже и делает круг над лесной дорогой. Не иначе как фотографировали. Но это их и погубило...
Это и спасло полк и всю задуманную операцию: не успел фашист донести о том, что в их тылу, в двух километрах от единственной оставшейся у них железной дороги, появился советский кавалерийский полк...
Опомнившись после первого залета, солдаты открыли огонь по двухбрюхому уродцу изо всех видов оружия. Не видно было, что «рама» упала. Но слышно было, что после нашего обстрела забарахлил один мотор и уж по очень крутой траектории, завалившись на одно крыло, она скрылась за лесом. А то, что не донесла она фрицам о готовящейся им угрозе, показали последующие события.
Однако двигаться дальше днем было рискованно, а за ночь дойти до Мозыря к началу наступления они уже не смогли бы.
Выход подсказали партизаны. В двух километрах отсюда за Припятью — деревня Беседки, за ней — железная дорога. Та самая единственная, перерезав которую, наши войска ставили гарнизоны Мозыря и Калинковичей под угрозу полного окружения.
Вернувшиеся разведчики подтвердили ранее сообщенное партизанами: гарнизон не ждет опасности со стороны реки, хотя траншеи в полный профиль опоясывают селение со всех сторон.
Мало того, в деревне полным ходом идет подготовка к встрече европейского Нового года.
Оставив коней и обозы в лесу, в уютной лощине, полк двинулся на исходный рубеж. Часто приходилось конникам вот так, внезапно, появляться там, где их не ждали враги. Так было и здесь.
Солнышко только садилось, когда весь полк залег на правом берегу Припяти. Тишина стояла непривычная для военной поры.Надрывавшийся где — то далеко за лесистыми холмами на левом фланге немецкий «скрипач» внезапно умолк, затих далекий грохот взрывов на востоке.
До деревни — не больше километра. Вот она, как на ладони целехонькая. Даже церквушка торчит посередине. Маленькая, деревянная, но церквушка. И хаты все целы, и дымок из труб вьется. Даже скворечники над домами, как в мирное время. Давно такого не видели солдаты, вот уже который месяц скитаясь в лесах и болотах. Все повыжгли оккупанты, а тут — смотри-ка!
И без биноклей было видно, как немцы шарили по дворам. Гусиный и куриный крик метался над улицами, лаяли собаки. Гортанную немецкую речь перебивали трели губных гармошек. Фрицы всерьез готовились к сочельнику.
С наступлением темноты, соблюдая величайшую осторожность, эскадрон переправился через Припять. Маскируясь редким кустарником, передовые части сосредоточились метрах в двухстах от околицы.
Тут же поставили минометы. Вернувшиеся разведчики сообщили, что никакой охраны с этой стороны у немцев нет. Тогда эскадроны приблизились на минимальную дистанцию. Теперь они залегли в кустах по правому берегу протоки. Только двадцатиметровая ее полоса отделяла бойцов от крайних домов.
А новогоднее пиршество, видимо, достигло своего апогея. Над деревней неслись пьяные немецкие песни, пиликали губные гармошки...
Вместе с красной ракетой рявкнули минометы. Одним броском перемахнув протоку, сабельники ворвались в село. Паника среди немцев Царила невообразимая. Бой длился недолго. Большинство фашистов так и осталось за праздничными столами. Минут через пятнадцать выстрелы смолкли...
Батарейцы с нетерпением ждали вестей из села. Такими вестниками, как правило, были раненые. Минометчики уже привыкли к тому, что во время боя именно к ним попадали они по пути в медэскадрон. Тут им оказывали первую помощь и из первых рук узнавали обстановку на «передке».
— Ну, как там, братцы? — хлопотал около группы раненых старший сержант Бурындин. — Давай, давай, снимай шинельку. Так — так. Больно? Потерпи! Сейчас все заделаем, как надо. Пинчук, пакет! Да разорви ты, что суешь, не видишь руки заняты...
Рядом два батарейца прилаживают раненному в голень уже разрезанный при перевязке валенок.
— Палочку дать?
Тот утвердительно кивает.
Солдат бежит к кустарнику, придирчиво выбирает ветку покрепче, понадежнее.
— На-ко, держи!
— Спасибо, братцы!
Сначала осторожно, а потом все увереннее солдат зашагал в тыл.
Федя Руднев трудится над раненым грузином. Осколок прошелся ему по щеке, разрезал ухо, разворотил ушанку. На шинели замерзли сосульки крови.
— Нет, так дело не пойдет...
Он пытается счистить кровь с ворота и плеч. Бинтов наложил столько, что нос и рот оказались под толстым слоем марли. Лишь правый глаз просяще смотрит из-под густой, чисто кавказской брови. Он что-то мычит из-под повязки, поднося палец к губам.
— Курить хочешь?
Тот согласно кивает и показывает на вещмешок. Минуту Федя размышляет, как освободить рот страждущего и, присев, решительно принимается за перебинтовку... Пошел в тыл и этот, попыхивая цигаркой.
А у кустарника во втором взводе двое раненых. Один ранен в левую, другой в правую руки. Их уже перевязали, но они не торопятся. Содержимое вещмешков вывалено на плащпалатку. Братва угощается. Кто крутит неимоверной толщины цигарки, кто смакует эрзац — шоколад, кто пробует консервированный хлеб выпечки 1938 года.
— Хлеб-то — дрянь, — плюется Алеша, первым рискнувший надкусить ломтик коричнево — серого цвета.
— Э, не говори,
— встревает раненный в правую руку.
— Я тебя научу, как его надо есть. Подогрей. На костре. Поставь прямо к огню.
Не поленившись, здоровой рукой он взял ломтик и, подойдя к костру, пристроил его одной стороной к огню.
— Смотри...
На самом деле, через минуту ломтик стал уже мягче. А когда он подогрел и другую сторону, его можно было принять за свежеиспеченный, хотя хлебного вкуса прибавилось мало.
— До нашего ему далеко, но по нужде есть можно. Мы им в сорок первом поначалу даже коней кормить опасались. А потом ничего — распробовали. Берите, берите пригодится. Нам теперь ни к чему. На медсанбатовские харчи переходим.
Здоровой рукой он настойчиво рассовывает квадратные пачки эрзац — хлеба в руки батарейцев.
— Табачку берите. Хоть дрянь, «лапша», а все лучше, чем ничего. Да сами давно бы в село сходили. Чего там только нет.
— Да смотрите там к чаю повидлы не принесите, — хохочет другой раненый, подмигивая другу.
— А что такое?
— Подходим к одной машине. Там уже наш солдат из второго эскадрона. Спросили, что интересного? Тот кидает какой-то бидончик. Красивый такой. С разноцветным рисунком. «Не иначе,—думаю, — халва или варенье какое! Что написано, не разберешь; да и не силен я в немецком. Крышку отвинтил, нюхаю: пахнет прилично, вроде как конфетами или духами. Полез пальцем —густое. «Ну, — думаю,— ясно, джем или повидло». Даже вроде цвет красноватый различил, хоть и темно было. Попробовать надо бы было, да некогда. Начали фрицы напирать. Решили отбить брошенное барахло. Тут меня и шарахнуло. Одна рука осталась — а бидон не бросил. Уж очень хотелось с морозцу чайку горяченького вдоволь попить, да и ребят угостить. На пайковом базаре-то не разгонишься... Перетянул кое-как руку и сюда. А вон, смотри, дом догорает. Подхожу, а там братва как раз чаи гоняет. Ну, я со своим трофеем к ним. Так, мол, и так: принимайте в пай. Не пожалеете. Вы, мол, такого еще не едали. Те, недолго думая, набухали моего угощения—кто в котелок, кто в кружки... Так чуть не отходили меня за мою доброту!
— Что ж так?
— Солидол это был, братцы!.. Как стали плеваться казаки да давиться моим гостинцем, нашелся грамотей. Поднес бидончик к костру. Прочел: «Смазка для (каких —то) машин». Вот как!..
Приходят и уходят раненые. Каждый что-то расскажет новенькое, обязательно угостит трофейным.
Подходит еще группа из четырех человек. Впереди плетутся трое гражданских, у каждого в руках по чемодану. За ними капитан Шаповалов с пистолетом в руках.
— Стой! — командует он им.
Те покорно останавливаются. Минометчики с любопытством осматривают процессию.
— Думаешь, кто такие? — обращается к окружившим их солдатам капитан.
— Расстреливать таких на месте надо, — гневно кричит он им в лицо.
Как по команде (теперь видно, что это молодые парни) все трое падают на колени и:
— Не виноваты мы! Ничего мы не сделали!
— А ну, открыть чемоданы! — командует капитан.
Те с готовностью бросаются к чемоданам, лихорадочно ищут запоры, рвут крышки.
Капитан подходит к ним и ударом ноги вываливает содержимое наружу. На снег падают уже знакомые нам пачки табака и шоколада, катятся бутылки вина.
— Запаслись на дорожку? К фрицам бежать собрались?.. Павлов! Убери это, — кивает Шаповалов на чемодан.
Дяденька начальник, никуда мы бежать не собрались! Все брали и мы брали, — плачет навзрыд самый молодой из них.
— А винтовки? — снова гремит Шаповалов.
— С винтовками вас, сволочат, взяли.
— Товарищ командир, мы сейчас все расскажем, только послушайте! Тот, что постарше, держится поспокойнее:
— Честное слово, мы не полицаи!
— Встать! Откуда винтовки?
Все трое поспешно вскакивают и наперебой рассказывают, как вчера неожиданно под вечер завернула к ним большая автоколонна немцев.
Ехали в Мозырь, да не рискнули, на ночь глядя, ехать лесной дорогой. Решили тут, подальше от начальства, встретить новый 1944 год. К ним присоединился и местный гарнизон. А гульнуть решили понастоящему, с размахом и стопроцентным охватом солдат и офицеров. В основном опасности ждать можно было с востока, но там несли службу крупные гарнизоны станций Птичь и Мышанка, а со стороны Припяти русские были далеко, по их расчетам.
Сунули местным парнишкам винтовки и под страхом смерти заставили патрулировать вокруг деревни, охранять арийское пиршество. По словам парней, побродили они у крайних хат пока еще фрицы маячили на улице, а как только те, разомлев от спиртного в жарконатопленных хатах, затянули свои фашистские псалмы, разбежались по домам, прихватив с собой винтовки.
— А винтовки не бросили потому, что пригодились бы еще. Лица батарейцев подобрели, отошел и капитан Шаповалов.
— Ладно. Хочется верить. Однако марш в штаб. Там разберутся, что вы за птички.
Процессия скрылась в ночи.
Не сразу разошлись минометчики. Только что увиденное заставило задуматься каждого. Так кто же они, эти молодые ребята, совсем еще дети, вооруженные немцами? Сделать, по их словам, они нам ничего плохого не сделали. И все же?.. Да, сложнейшие задачи с человеческими судьбами заставила решать война....
Стало светать.
Через огневую батарею прошли последние ходячие раненые, пронесли тяжелораненых. Их было не много. Командование полка перебазировало свой КП в деревню.
Последние вести из штаба были такие. Эскадроны, очистив деревню от немцев, с ходу вышли на линию железной дороги и окопались у насыпи. Не мешкая, полковые саперы в двух местах взорвали полотно. Путь немцам к отступлению был отрезан. Шоссейная дорога, идущая вдоль насыпи, простреливалась конниками на широком участке.
Полк блестяще выполнил поставленную перед ним задачу. Но каждый знал, что это только начало.
Уже заметались немцы в Мозыре и Калинковичах, узнав о дерзком маневре советской конницы. Уже мчались танки и бронетранспортеры с солдатами 233-го гренадерского полка на броне к прорвавшимся к ним в тыл кавалеристам, на всех парах, громыхая на стыках, шел к Беседкам фашистский бронепоезд.
На станции Птичь по тревоге садились на машины 1-й и 2-й егерские полки СС, с фронта были сняты главные силы 102-й немецкой пехотной дивизии. Немецкое командование оголило линию обороны обоих городов, лишь бы сбить с плац — ава а и утопить в Припяти кавалеристов, схвативших гарнизоны Мозыри Калинковического укрепрайона за горло.
Из их было всего триста. С рассветом ждали подхода 11-го и 15-го полков, на подходе была корпусная артиллерия и танки. И было бы фрицам «мамаево побоище», да коварной оказалась Припять этой лишь к середине января затянулась она тонкой коркой льда, целинные полыньи незамерзших участков тянулись на многие километрах, у Беседок лед еще выдерживал вес легких крестьянских саней, гнулся трещал под ногами тяжело нагруженных снаряжением и боеприпасами бойцов, но не проваливался. Выше и ниже Беседок переправа не велась. Задержавшись с переправой, полки попали под прицельный огонь противника и, неся потери, вынуждены были отойти.
В деревню Шабанов попал в десятом часу, когда над ней уже стали рваться первые пристрелочные снаряды немецкой артиллерии. То тут, то там в голубом небе вырастали разноцветные розы разрывов: черные, красные, белые, желтые.
— Красиво, — не удержался Шабанов, показывая в небо рядом стоящему батарейному писарю Романову, и тут же добавил,
— красиво-то красиво, да давай поторапливаться — сейчас начнется...
Они быстро нашли КП. По тревожной атмосфере, царившей там, стало ясно, что полк попал в тяжелое положение. Уже от штабных связистов Шабанов узнал, что вести с правого берега плохи. Ни танки, ни артиллерия, предназначенные для достижения успеха и расширения плацдарма до сих пор не подошли.
А в деревне уже рвались первые снаряды. Где-то за железнодорожным полотном заурчали вражеские танки. Высоко в небе запели первые очереди немецких автоматов.
Договорившись со связистами штаба, что пока на время боя подключатся к их линии, а потом протянут свою на КП полка, Шабанов с Романовым побежали к своей батарее. Она уже вела беглый огонь по заранее пристрелянным площадям за насыпью, где могли укрываться фашистские солдаты и техника.
Подключение к полковой линии было делом минуты, она проходила метрах в трех от блиндажа комбата. Слышимость была отличная. Командиры эскадронов докладывали обстановку.
— К нам идет до батальона пехоты. Сзади в лесу слышно движение танков.
У меня пока ничего. Справа и слева пехота, справа подходит бронепоезд.
От станции Мышанка идут две цепи. Подходит бронепоезд. Батареи бьют из-за леса левее Мышанки.
Показалась пехота и у меня. С шоссе бьют самоходки. Потерь пока нет. Дайте огня...
Минометы били почти без перерыва. Ружейно — пулеметная стрельба нарастала. Насыпь и окраина деревни вздыбилась фонтанами взрытого когда фашисты убедились, что кроме стрелкового оружия им его не угрожает, бронепоезд подошел вплотную к взорванному мосту и прямой наводкой стал бить по деревне, поливая насыпь и укрывшихся за ней из пулеметов.
Правый фланг дрогнул.
— Патронов!
— Огня! Где минометы?
— Где артиллерия? — неслось теперь из телефонной трубки. Патроны и мины доставлять стало труднее. Комбат не отходил от
телефона. Напрасно его коневод уже который раз подносил ему котелок с обедом, заботливо укутанный в голубой казачий башлык.
Быстро таяли горы ящиков с минами. А немцы бросали в бой все новые силы. Во многих местах деревня горела. Последние эскадроны покинули насыпь. Их командиры сообщали о больших потерях. Бой завязался на окраине деревни. Перенесли огонь минометов туда. Но вот кончились последние мины. Посланные на берег повозки еще не вернулись. Снова жесточайший артобстрел.
Связь с эскадроном прервалась. А когда оставшиеся без поддержки артиллерии поредевшие эскадроны стали медленно пятиться к берегу, подошли долгожданные танки и корпусная артиллерия. Переправиться через Припять они не смогли. Не имея связи с передовыми частями, не зная их точного расположения, открыли огонь по площади за деревней. Немцы было остановились, услышав грохот наших танковых пушек и пение «катюш».
Эскадроны залегли, ожидая подхода танков. Но первый же танк, попытавшийся переправиться, провалился у самого берега. Лед не выдержал...
Снова под прикрытием батарей и бронепоезда немцы стали теснить эскадроны, видя, что танки противника им не страшны.
Отстреливаясь от наседавших немцев, конники стали спускаться к протоке... Оставив бесполезные теперь минометы — до немцев было не более 200 метров — батарея заняла оборону, готовая принять отходящих в свои окопы и встретить наступающего противника огнем стрелкового оружия. Наша артиллерия перенесла огонь на подавление вражеских батарей. И все же фашистам удалось накрыть эскадроны в полосе между огневой батареи и окраиной деревни...
Уже около крайних хат замелькали шинели немецких солдат, отчаянно строчивших из автоматов. Дружный огонь батарейцев заставил их залечь. Снаряды рвались перед батареей, сзади, справа, слева...
Казалось, головы не поднять.
И тут, почти не пригибаясь, навстречу отступающим бросился комсорг батареи Федя Руднев, видя как упал отходящий последним командир эскадрона. Ему на помощь бросился еще один боец. Засыпанные землей, в иссеченных осколками и пулями шинелях, они буквально свалились в командирский окоп... Жизнь офицера была спасена.
Два взрыва, один за другим, совсем рядом. Это уже с нашей батареи... Разбит миномет, убит наводчик, двое раненных. Приказ отходить...
А на востоке гремит канонада. Огромные султаны черного дыма висят над горизонтом. Идет бой за Калинковичи и Мозырь...
Деревню все же взяли на следующую ночь. Тут же, на исходном рубеже — на берегу Припяти — командир полка зачитал приказ Верховного Главнокомандующего. Он благодарил за взятие Калинкоичей и Мозыря, в том числе и кавалеристов, сковавших врага на своем участке фашисты откатывались на запад. Они были совсем недалеко за железнодорожной насыпью их надо было бить.
Жестоким и коротким был этот ночной бой. Без артподготовки, подобравшись вплотную к вражеским траншеям, закидали их конники фонтанами. Не выдержали фашисты. Бежали.
Но с рассветом началось все снова. Четыре раза атаковали с каждым часом редеющие остатки полка части двух немецких дивизий и горно-егерской дивизии СС. Снег чернел от бесчисленных цепей, охватывающих деревню с трех сторон. Били по ним и артиллерия, и «катюши», и минометы. Дымились танки с черными крестами, подожженные артиллеристами и конниками, а фашистов, кажется, не становилось меньше.
И вот наступила ночь на 18 января. Окруженные с трех сторон, на самом краешке деревни, на берегу Припяти, держат оборону всего двадцать пять гвардейцев. Последняя атака отбита перед закатом. Танк, что горит слева, подбит во время этой атаки...
Может быть и вздремнул бы Шабанов после доброй цигарки, как «спят» на передовой телефонисты, приложив трубку к уху и затянув тесемки малахая, но всегда готовые при первом же шорохе в ней ответить «слушаю», да как-то вдруг по — особому вздрогнула земля, полыхнули багровые зарницы за деревней и со страшным разноголосым воем понеслись в сторону огневой батареи тяжелые немецкие мины.
Первый залп пришелся сзади огневой, но и он тряхнул здорово. Потом зарницы заполыхали чаще и в разных местах, заходила ходуном земля. Вой и скрежет оглушал со всех сторон. Била артиллерия разных калибров.
Трубка сразу же ожила. Командиры запрашивали НП, НП запрашивал подразделения, что у них. Почему всполошились немцы, никто не знал. Забеспокоился народ на батарее. Торопливо подошел, кутаясь в бурку, комбат.
— Что у Сергеева там? Связь есть?
Только услышав вопрос капитана Павлова, Шабанов по настоящему ощутил опасность, грозившую им.
— А что если линия перебита? — мелькнуло в голове.
Он вскочил, бросился к аппарату, быстро закрутил ручку вызова. Послышалось знакомое «сергеевское» покашливание. Это после последней контузии тезка что-то сдал, стал жаловаться на боль в груди, от и сейчас, не сразу, откашлявшись, чуть с хрипотцой, он спросил: Ты, Сергеич?
Я. Как там у вас? Комбат спрашивает.
Порядок.
Не бьют по вас?
Нет, тихо.
Снова серия близких разрывов заставила их обоих пригнуться. Телефон ко мне, — приказал комбат. И когда они оказались в просторной траншее перед входом в его блиндаж, зябко кутаясь в бурку не отрывая взгляда от деревни, комбат сказал:
— Не нравится мне эта канитель. Что они задумали? Позвони в штаб.
Шабанов попытался соединиться. Штаб молчал. Молчал НП артиллеристов.
— Обрыв, товарищ капитан.
— Дождались. А наша? Сергеев пока отвечал.
Мимо окопа, держась за линию, пробежало два связиста.
«Из полковой, — узнал Шабанов.
— Достанется ребятам».
Пробежали один за другим еще двое.
«Эти с дивизионной», — отметил про себя Михаил, каждую секунду ожидая, что недалек и его черед.
Снаряды рвались совсем близко от его линии.
В штабе тоже были в полном недоумении. Все дело в том, что весь свой огонь немцы сосредоточили по пустому месту между траншеями эскадронов и огневой батареи, где никого не было.
Не знали ни солдаты, ни штабные, что их полку подошла смена. Что немцы перехватили радиограмму о ее подходе и били «по площади», чтобы помешать нашим выйти на передний край.
Снова пробежал дивизионный связист.
— А те двое? — успел крикнуть Шабанов.
Тот только махнул рукой: убиты.
Попробовал. Дивизионная линия молчала.
Огонь немцев стал нарастать.Особенно свирепствовали шестиствольные минометы. Поднятая по тревоге батарея готовилась к «огню» в любом направлении. Врага можно было ждать откуда угодно.
Только комбат вернулся после обхода огневых, как уж очень кучно ярило, как показалось Шабанову, прямо по его линии связи. Слабо алеясь на чудо, он все-таки позвонил Сергееву. Телефон молчал. Уже по тому, как посмотрел Шабанов на комбата, тот понял, что линия перебита. С минуту он стоял, всматриваясь в пелену разрывов, еще не решаясь отдать приказ.
— Попробуй еще!
Шабанов крутил ручку, дул в трубку. Все бесполезно.
— Заземление как?
Шабанов проверил заземление. Все в порядке...
И не надо было приказа комбата. Он прекрасно представлял, что такое остаться без связи тем двадцати пяти, в ночи, в промерзлых траншеях. Уже будто видел своего друга, тоже крутящего ручку, отчаянно дующего в микрофон телефона «со стороны» сабельников. И может сейчас на них ползут поганые фрицы, может быть Сергеев, обливаясь кровью, кричит в трубку: «Огня! Скорее огня! Где вы? Скорее, больше огня — фрицы рядом!..».
И комбат сказал:
— Иди, брат, надо!
Что он вернется, Шабанов не думал. Знал, что пойдет. Доберется до обрыва. Наладит связь. Но что вернется — не верил: уж очень силен был огонь, уж очень яростно и густо вились осколки.
Комбат ничего не сказал, когда Шабанов снял вещмешок, на клочке бумаги крупно написал свой адрес и, вложив в пакет с письмами от матери, отдал старшему сержанту Васильеву, стоявшему рядом в окопе.
— Отдайте Феде. Обязательно. А он уж знает, что сделать... Артогонь не стихал, а скорее нарастал.
Шабанов встал. Для чего-то снял шапку, пригладил короткий «ежик», снова поглубже натянул ушанку и, закусив нижнюю губу, решительно двинулся мимо блиндажа комбата в сторону деревни.
— Ложись, чудак! — успел крикнуть комбат, но связист и сам это понял.
Снова заполыхал зарницами горизонт, взвыли мины, грохот взрывов разорвал тишину, тугие горячие волны прошлись над ним. Сразу запершило в горле, заслезились глаза. Злой кашель раздирал грудь. Рядом дымились свежие воронки.
«Фугасными, гады, бьют, мелькнуло в голове Шабанова. Ну это лучше, чем осколочными. Фугасный снаряд страшен при прямом попадании, а от осколочного спрятаться лишь в окопе можно. Осколки идут по над землей — так и режут все, что над ней возвышается.» А возвышался в данном случае он — Шабанов...
«Надо что-то придумать. Так дело не пойдет.» Он обтер рукавом лицо, уголком воротника шинели промокнул слезящиеся глаза и, не дожидаясь следующего залпа, быстро переполз в следующую воронку.
И вовремя. Новая серия взрывов сотрясала поле. Снаряды упали впереди. До него долетели лишь комья земли и жаркое месиво из песка и глины. В воронке было довольно уютно, если не обращать внимание, Что на дне ее уже стала проступать вода. Это он почувствовал правой ногой, которой упирался в дно воронки.
Шабанов встал и сразу нащупал свой провод, хотя рядом был другой — видимо, на НП полковой батареи. Потянул свой — провод приятно пружинил, но со стороны деревни чувствовалась некоторая слабинка...
«Все правильно, — подумал он. — Никто ведь, кроме меня, не свяжет.» Бросив взгляд на кромку леса, он подполз ко второму проводу, Обрыв оказался рядом. Взяв в левую руку отсеченный конец, он пополз отыскивать второй. Провод уже натянулся до предела, а второго конца все не было видно. В это время заполыхало за лесом, и одновременно Шабанов увидел второй конец провода, искореженный взрывом. Он рванулся к ближайшей воронке, не выпуская провод из левой руки. Взрывы ахнули сзади. «Не по батарее ли?!.».
Он привстал и посмотрел туда, откуда полз. Дымы клубились около огневой. Бросился к проводу от позиции. С облегчением вздохнул: «Цел!» Снова пополз, держа найденный конец линии полковой батареи в правой руке, левой пытаясь дотянуться до второго конца. И это ему удалось... Лес за селом молчал.
«Перекур у немцев. А может, вообще отбой?» Шабанов встал и, взяв по проводу в руки, быстро пошел в полный рост, не сводя глаз с кромки леса, одновременно беря на учет все ближние воронки на ровном, как стол, поле. Впереди показался какой —то бугорок. Михаилу даже показалось, что там мелькнул огонек. «НП артиллеристов! — и он уско -рил шаг. — Вот обрадуются ребята, что линию им связал.».
Чтобы предупредить их о своем приходе, дернул за провод. Но никто не встал ему навстречу, никто не окликнул. Лишь подойдя вплотную, он понял все. Двое лежали один на другом, третий — вниз головой на склоне бугорка. Над окопом висел на пружине клочок плащ палатки, которой он, видимо, был накрыт. На одном из солдат дымилась телогрейка... Прямое попадание.
Шабанов влез в окоп, вернее, в воронку. Потушил телогрейку, прислушался. Окликнул, потормошил. Вся одежда в клочья изрублена осколками. Вряд ли кто мог тут остаться живым. Вот и починил «нитку»...
«Скорее, скорее, пока фрицы молчат»... Тут он только почувствовал, как замерзли руки. «Где он оставил рукавицы? Тут на НП? Или когда связывал провод артиллеристов? А может вовсе не брал?»
Теперь он, чтобы не потерять, повесил провод на левую руку, сунул кисти рук в рукава. Так хоть немного можно было отогреть озябшие пальцы. Провод шуршал где-то у локтя...
«Уже недалеко. До кустов метров сто». И вдруг увидел сразу два трупа. Левее своей линии...
И тут же дал о себе знать снайпер. Шабанов попал в его поле зрения. Но ракета еще только взлетела, а он инстинктивно, не вынимая рук из рукавов, плашмя плюхнулся в снег. И вовремя. Пуля пронеслась над ним и разорвалась где-то сзади. Потом донесся звук выстрела.
Противный холодок пробежал по телу. Первым желанием было вжаться в землю, особенно вдавить голову, которой он упал «на выстрел». На мгновенье он представил, что сейчас, приложившись к оптическому прицелу, фашист, бросив осветительную ракету, будет спокойно держать его на «мушку». В линзах он увидит неловко распластавшегося солдата и хладнокровно, подведя его фигурку к перекрестию прицела, нажмет на спуск.
Пустит еще ракету, убедится в чистоте своей работы на именной винтовке сделает еще одну зарубку... Он будет жить, а его!! Шабанова Михаила Сергеевича, не будет. Не будет совсем, Никогда.
Шабанов лежал, плотно закрыв глаза. Скорее почувствовал, чем увидел, что ракета потухла. Не дожидаясь второй, он быстро высвободил руки и не выпуская провода, одним махом бросился влево, где метрах в трех чернела воронка. Натянутый провод помешал рассчитать падение и он больно ударился левым плечом о глыбу мерзлого снега на склоне воронки...
А в небе уже сияла мерцающая светом очередная ракета. Но выстрела не последовало.
«Так вот почему не возвращались ребята с линии!.. А те двое почему в стороне лежат? Может там дивизионная линия? И тоже перебита?..».
Страх, когда он ясно представил себя беззащитно лежавшим под прицелом снайпера, прошел. Первая победа была одержана! С первой пули не взял, а это для снайпера уже большое поражение...
И он снова представил себе этого аса, приготовившегося было поставить очередную зарубку на прикладе отличным дареным кинжалом фирмы «Золицен»: сидит с перекошенным от злобы лицом и бормоча отборные немецкие ругательства, проклинает его — Шабанова.
Михаил даже вроде улыбнулся, поудобнее устроился в воронке. Лег на левый бок. Теперь глыба, что так неласково встретила его, приятно подпирала спину. Левую руку туго резал провод родной батареи.
Снова взлетела и погасла ракета.
«Волнуется фриц, — с удовольствием отметил Михаил и рискнул выглянуть из воронки. — До кустов — метров 60, до ребят — метров 20. А что если ранены? Замерзнут...».
То ли частые ракеты снайпера всполошили немцев, то ли он им сообщил о чем-то подозрительном на этом участке, а может вообще им мерещилось, что все это поле полно нашими солдатами. Заполыхало за лесом и на поле обрушился такой шквал огня, какого еще не было.
Интервалы между залпами стали короче. Подключились и другие батареи. Теперь уже и осколочные мины рвались с противным гавканьем, наполняя воздух разноголосым воем и свистом летающего металла.
Дымом заволокло все поле. Взлетала ракета, но ее свет не мог пробить пелену взрывов. «Или сейчас, или никогда...».
Оставив провод, Шабанов, дождавшись паузы во взрывах, кинулся к тем двоим. Пока дым не рассеялся, снайпер был не страшен.
Оба лежали вниз лицом. Один — головой в тыл. «Возвращался, бедняга!..» Второй — прямо на линии, видимо, так и не успев ее связать. Оба были мертвы.
Шабанов перевернул на спину того, что лежал на проводе. «Самую Малость не успел.» Провод был уже связан в узел, один конец зачищен, осталось зачистить второй и соединить...
На обоих связистах — следы от разрывных пуль. Раны огромные. «Его работа», — Шабанов посмотрел в сторону снайпера.
Дым стал редеть. Быстро зубами зачистив второй конец, Михаил соединил оба провода и побежал назад, когда рядом ахнули взрывы. Его толкнуло с обеих сторон, жарко обожгло лицо и зло швырнуло куда — то в сторону.
Сначала все вспыхнуло чем — то нестерпимо ярким — оранжевым с красными прожилками, затем наступила чернота. Потом чернота стала редеть и перешла в фиолетовое, затем в темно — синее и, наконец, в синее. Тело плавно и непослушно воле Шабанова плыло куда-то, переворачиваясь, не касаясь синего, не удаляясь от него и не приближаясь.
«Вот так, наверное, умирают», — как-то устало и отрешенно подумал он.
Синее постепенно стало приближаться. Вот уже ноги Михаила погрузились по колено в полупрозрачную синюю среду и он почувствовал, как холодок побежал от кончиков пальцев, все выше и выше поднимаясь к коленям.
Сначала инстинктивно он, как птица, взмахнул руками, с силой оттолкнулся от холодной синевы немеющими ногами. На секунду погружение приостановилось и снова неведомая сила потянула его вхолодную синь.
«Но я же еще живой, — как молния пронеслось в его мозгу. — Я не хочу туда!».
И вдруг с ужасом он подумал, что ничего больше не будет, что это конец.
«Какой же я был хвастун, как я подвел маму, как я подвел всех. Это ведь я у призывного пункта тогда крикнул остающимся плачущим матерям и, конечно, в первую очередь своей: «Не плачьте — вернемся с победой!» — и вот «вернулся»... Как я всех подвел!..».
«Не хочу!» — крикнул он что было силы. В ярости замахал руками, отталкиваясь от приближающейся уже к пояснице синевы. Он дул на нее, плевал, бил кулаками, стараясь освободить неживые ноги. А пе -ред глазами одна за другой, одна ярче другой, вставали картины из его такой недолгой и потому такой дорогой жизни.
...Коренной волжанин, он не представлял себя без Волги, а потому каждая проходившая перед глазами картина так или иначе была вызвана нестерпимой тоской о ней, непреодолимым желанием увидеть ее снова.
Вот она, залитая еще жарким августовским солнышком. Но уже потяжелела по-осеннему вода уже первые золотинки осени в прибрежных рощах. Пароход давно отчалил, а он еще долго видит фигурку матери в толпе провожающих на крутом берегу. Тогда он видел Волгу в последний раз...
Он еще яростнее заработал всем телом. Уже удалось, кажется, немного освободиться, повернуть чуть на бок правую ногу. Но нет, синева не отпускает.
Чувствуя, что ему уже ничто не поможет, он из последних сил выдохнул самое заветное, что берег на самый - самый крайний случай — «Мама»:
Мама! Неужели ты не слышишь?!.
«Почему так страшно болит голова? Тело налито свинцом. Он не мог пошевелить ни рукой, ни ногой. Голова не просто болит... Ну дайте же что-нибудь!.. Пить!.. — кажется, громче он никогда не кричал.
«Что это за голоса? Не знакомые... О чем они? Это же обо мне! Говорят, не жилец, говорят, даже не дышит... Где же мама?!». Как приятна и как вовремя холо
Взлетевшая ракета, брошенная снайпером, напомнила, что смерть все же бродит рядом.
«Не спит фриц. Меня караулит, — подумал Шабанов и, упрямо боднув снег головой, прошипел сквозь зубы. — Не возьмешь ты меня, фашист, не возьмешь!».
Насколько позволял кустарник, скрывавший его от снайпера, на половину зарывшись в снег, Михаил подполз к берегу протоки и невольно замер. Прямо перед ним, повиснув на ветвях, чернел силуэт солдата, метрах в четырех от него лежал второй.
«Опять он», — покосился Шабанов на здание школы. Снова взлетела ракета, осветив неживым светом кусочек левого берега с крайними хатами, нестерпимо гладкую свежую целину протоки, три нитки провода, идущие по ней, и двух связистов, застипгутых снайпером на гладком льду. Первым желанием Шабанова было дождаться, а как только потухнет очередная ракета, броситься через лед к траншее — прямо к своему проводу. Но разум отбросил это решение. Уже поздно. Надо сразу после очередной. Тогда фашист, еще не привыкший к наступившей темноте, возможно, не заметит его.
«Нет, фриц, не буду я здесь третьим», — отбросил Михаил и это решение. Все равно на белом снегу он будет для снайпера отличной мишенью. Ночь уже не так темна, к тому же у траншей что-то горело. Время от времени пламя и искры поднимались над обрывом и бросали вокруг багряные блики. Влево, ближе к снайперу, протока несколько сужалась. Но проскочить под самым носом у немца было еще рискованней. Вот правее, кажется, то, что нужно. Протока там поуже, к самому берегу со стороны деревни спускался плетень и, как продолжение плетня, у самой кромки льда лежала перевернутая и засыпанная снегом лодка.
Вдоль берега, укрываясь за кустами, Шабанов прополз метров тридцать. От взлетевшей очередной ракеты побежали и скрылись отбраваемые кустарником паутинки теней. Теперь он был как раз на против лодки. И сейчас его спасут только скорость и точный расчет.
Непривычно гулко билось сердце, стучало в висках. «Сейчас решится все!..» Нахлобучив поглубже ушанку, Михаил набрал полные легкие воздуха и нырнул в глубокий снег. Работая руками и ногами, он, как ему казалось, довольно быстро продвигался вперед.
«Только бы попасть за лодку, только бы зарыться поглубже!..» От одного предположения, что его спина и ноги видны из снега (за голову — он ручался: скрыта полностью) и немец целится куда-то пониже поясницы — по спине забегали мурашки. Он еще сильнее вжался в снег. Но воздуха уже не хватало. Попытка сделать вдох окончилась неудачей: рот и нос сразу забило.
Еле сдерживая кашель, он поднял голову и сразу повернул ее влево. «Если не «донырнул» за лодку, то все...» Еще с закрытыми, залепленными снегом глазами, он почувствовал, что в воздухе снова ракета. Приоткрыл глаза, и сразу как-то обессилев от радости, снова уронил голову в снег: он лежал за лодкой, до нее можно было дотронуться рукой.
Сознание того, что все опасения позади и что через минуту — другую он будет у своих, не дало ему и минуты на отдых и размышления. Чуть пригибаясь, прикрывшись лодкой и плетнем, он побежал вверх по берегу, а уж последние до траншеи двадцать метров бежал в полный рост, твердо уверенный в том, что с ним уже ничего не случится.
Как и представлял себе, Михаил с ходу свалился в траншею и оказался рядом с Сергеевым. Видимо, не ждавший его напарник только и смог удивиться:
—Сергеич, ты?!
— Я, братец, — ответил Шабанов и стал пробираться к станковому пулемету, развернутому как раз в сторону школы.
Теперь, когда он в надежной траншее, когда рядом свои, когда в руках у него «максим», ему так захотелось выпустить по этому гаду длинную —длинную очередь, всю коробку. За все пережитое, за смерть тех ребят, за все...
Он уже дотянулся левой рукой до ручки и протянул правую к коробке с лентами, как кто-то с силой дернул его за полу шинели и властно приказал: «Садись!».
Скорее от неожиданности, чем выполняя приказание, Шабанов сел. Рядом с ним был капитан Корин, командир микро гарнизона. Михаил не сразу узнал его, до того он изменился за эти несколько дней.
Капитан дружелюбно улыбался:
— Сядь, посиди. Отдохни, — на потемневшем от бессонницы и гари, заросшем щетиной лице сверкали лишь белки глаз да два ряда зубов.
Он посадил его рядом с собой, положил руку на плечо:
— Вижу, допек он тебя, — кивнул в сторону снайпера. — Думаешь, нам слаще?
— Так что же вы у себя его терпите под боком?! —Шабанов даже было привстал. — Дайте я врежу хоть полленты!
Но капитан снова усадил его:
— Вижу, вижу, зол ты на него. Остынь да послушай. И без тебя мозговали, как его взять... Закури, не шуми — ребята только недавно улеглись. Расскажи, как там у вас?
Но во всех углах уже зашевелился народ, услышав свежий голос. Подошел перешагивая через спящих, Сергеев. В порыве радости огрел его по шее с левой руки, нашел его правую и сжал в крепком рукопожатии.
— Живой, черт! А я как услышал — снайпер бьет — ну, думаю, все... да потом линия заработала! Комбат сразу о тебе спрашивает. А я не знаю, что говорить... А ты — вот он! Я сейчас, мигом!..
Неуклюже переваливаясь, запакованный в две шинели, с неснимаемым из-за спины неизменным карабином, цепляя то стволом, то прикладом за стенки траншеи, он стал пробираться к своему телефону...
— Да, да. Есть! Передам. Спасибо, товарищ капитан, —Сергеев еще что —то поколдовал у своего аппарата.
Капитан тем временем достал стоявшую неподалеку немецкую металлическую коробку, открыл ее и поставил перед Шабановым:
— Угощайся. Это наш кисет, коллективный. Бери, не стесняйся. Это не последний.
Коробка была доверху набита трофейной «лапшой». Проснувшиеся бойцы тоже потянулись к «семейному» кисету. Кто-то дал Михайлу клочок газеты.
— Чесноков! — позвал кого-то комэск.
Теперь только, окончательно приглядевшись и привыкнув к темноте траншеи, Шабанов смог разглядеть и оценить окружающее.
«Так вот она какая, «крепость над Припятью»... Дорогие вы мои! Какие же вы все герои!..»
Из темного проема, оказавшегося небольшим блиндажиком, вынырнул с понимающим видом небольшого роста солдат в телогрейке с фляжкой в руках и протянул ее комэску.
— На-ко с устатку да за наши успехи, дерни европейского.
Кто-то с готовностью протянул кружку, а Сергеев со словами: «А я сейчас закусить устрою», — склонился над своим вещмешком.
Ароматная горькая влага обожгла горло, приятное тепло потекло по телу... Сергеев подавал ему то кусок колбасы, то какие-то консервы, то шоколад. Окружившая братва предлагала эрзац-хлеб, конфеты, совали что — то в карман шинели.
— Не стесняйся. Ишь — красна девица! У нас этого добра хватит...
— Да, живем не то, что вы...
— О нас сам фюрер «заботится»...
— Фрицы сами «подвозят»... Комэск поднялся:
— А ну, кончай базар! Спать! Вздремну и я немного. Морохов, гляди в оба, — бросил он часовому. — Связь в порядке! — он посмотрел на Михаила и снова улыбнулся.
Шабанов представлял, чем была для них потеря связи со штабом и артиллерией...
Кивнув связистам, комэск скрылся в блиндаже. Перекатываясь как колобки, солдаты стали укладываться спать.
Слышно было, как шурша плащ палаткой, что-то веселое рассказывая лежащим в блиндажике, устраивался комэск. Что-то бормоча, с Фяхтеньем и вздохами укладывались солдаты.
Вскоре не спали только двое дежурных у пулеметов и Шабанов с Сергеевым.
Так ты ешь, ешь, — уже вполголоса уговаривал его тезка, видя, что Михаил застыл с куском хлеба в одной руке и наполовину съеденной палкой колбасы в другой.
Шабанову есть уже совсем не хотелось. То, что увидел он здесь на передовой — затмило все впечатления, пережитые им до сих пор... Сергеев понимающе улыбнулся и, как-то сразу посерьезнев, подсел к нему поближе, положил руку на плечо. Они оба «осматривали» «крепость» из конца в конец...
— Придешь домой, обязательно расскажи нашим об этих ребятах.
— Мало рассказать: книги о таких писать надо! Когда-нибудь напишут.
Сергеев привстал, пытаясь устроиться поудобнее.
— Вот, черт костлявый! — и он повернулся в конец траншеи. — Посмотри-ка, сейчас мы местечко расчистим поудобнее.
Шабанов оглянулся. Оказывается, за их спиной траншея не кончалась. Она почти доверху была набита... трупами фашистов, уничтоженных в первом ночном бою. Сюда их немцы убрали для захоронения. Когда же остатки нашего полка, теснимые врагом, оказались на берегу реки, эти траншеи стали единственным укрытием, где и закрепились гвардейцы. Копать мерзлый грунт для новых позиций было не - когда. Так и осели тут, расчистив от вражеских трупов часть траншеи.
Вдвоем они кое-как «потеснили» закостеневший на морозе труп долговязого фрица, оказавшегося почему-то в сапогах и шинели, но в кальсонах. Из-под него виднелись еще чьи-то ноги, но босые: голова в пилотке, надвинутой на уши.
— Веселое соседство, — заметил Шабанов.
— Ничего, привыкли. Они у нас смирные. Даже помогают иногда. Вон, видишь, догорает машина?..
Припорошенная снегом, заполненная трупами, незаметная для незнающих ее расположения, траншея змеилась, охватывая деревню со стороны реки.
— Фрицы — то на бронетранспортерах не знали о ней. Новых, наверное, каких-то пригнали. Ну, они и сунулись к нам во фланг — от реки отрезать. Сначала вон тот, что горит. Как только передними колесами попал в траншею, так и засел.
Провалились колеса, увязли в мертвяках - то. Ну, ему сразу из бронебойки в борт... А тут второй — с ходу... Этот гранатами закидали. Он еще долго урчал — удрать хотел. Мотор цел был, но колеса глубоко засели: видишь, брюхом прямо на земле лежит.
Первый загорелся, а этот нет... Лазали туда вечером, оттуда и принесли всякой всячины... Понимаешь, не боевые машины — а гастроном. Как на базаре. Даже гусей, паразиты, вдоль борта за шейки подвесили. Из второго тоже кое-чего принесли, но в основном печеное Да жареное.
Припахивает, но есть можно...
До поверженных машин было метров двадцать. Шабанов представил себе, что творилось тут несколько часов назад. Напарник рассказал об этом так буднично, так просто, как будто его больше волновало содержимое броневиков. Как будто бы не шли эти стальные чудища, чтобы уничтожить их; не извергали они огонь и смерть, подходя все ближе и ближе к траншеям...
— А там — два танка. Вон, один видно. Тоже никак не догорит. Недавно все рвалось там что — то. Резина, поди, горит или мазут какой. Тут уж артиллеристы помогли...
— И мы сюда били.
— Да. Порядок получился, за танком автоматчиков, как ветром сдуло, когда из минометов накрыли.
— Восемьдесят три выпустили.
— Все пошло в дело. Одна только дурная, видимо, вон в то дерево шарахнула. Кожух у нашего «максима» пробило осколком.
Они снова уселись в траншее, спиной к трупам. Гарнизон спал.
— Знаешь, братец, — продолжал Сергеев, доставая кисет, — если бы не Дорощук, не знаю что бы было... Как он там?
Раненный в последнем бою с танками, отказавшись уйти в госпиталь, майор Дорощук отлеживался в штабе полка. Дело, кажется, шло на поправку.
— Жив, поправляется.
— Что за человек?! Теперь я верю — «смелого пуля боится»... Сам видел. Понимаешь: серая кубанка, голубой башлык, синяя бекеша; берет две противотанковые гранаты, вылетает из траншеи, встает в полный рост и по танкам, и — по броневикам...
Ну, тут уж все за ним... Вот этот, ближний, он прикончил. А ребята?! Ты видел, сколько немецких боеприпасов понатаскали?
Шабанов видел: весь дальний угол был завален ящиками с немец — кими гранатами, пулеметными лентами, там же стояло два немецких пулемета, лежало несколько автоматов...
— Все стащили сюда, откуда могли. Перегреется «максим» (воды — то нет) — лупят из немецких. А гранаты —то их — «яички» — сам знаешь, рвутся через три секунды: накидают их по несколько штук — и пошел «фейерверк». Да весело как-то все это у них получается — с присказками да прибаутками...
Что — то затрещало у них за спиной, раздались выстрелы, сноп искр поднялся в небо. Оба вскочили. В их конец траншеи торопливо пробирался часовой. Зашевелились спящие.
— Мабуть, у броневику щось грохнуло. Не повыкидали давеча... И правда, еще что — то ухнуло и затрещало в утробе дальнего броневика... И снова тишина.
— Ну, минометчик, до хаты пора. Зараз светать будет. Тикай, пока снайпер дремает.
Часовой прикурил у Михаила. Снова посмотрел в сторону броневика:
— Зараз не сунутся, а там жди...
Неторопливо повернулся к ним спиной, пыхнул цигаркой и, лавируя между спящими, отправился в противоположный конец траншеи.
— И правда — пора, — Сергеев опустился на дно окопа. Голова его скрылась в боковой «персональной» нише. Уже оттуда донеслось глухо. — Садись, сейчас я тебе гостинчика дам... Хороша штука? — кивнул он на нишу, выбравшись из нее.
Михаил еще в первые минуты успел разглядеть эти немудреные сооружения. В стенах траншей были сделаны глубокие ниши высотой от полметра и выше, глубиной до двух метров. Некоторые ребята, что посмышленее да расторопнее, сделали их даже с «коленом», благодаря этому во время жестоких артналетов, когда снаряды и мины нередко рвались на бруствере, а то и в самой траншее, потери были намного меньше; а выскочить из ниши ддя отражения атаки — было делом секунд.
Ниша Сергеева была попроще. Глубиной около метра и такая же в высоту. А ширина такая, что позволяла сидеть, вытянув ноги. В дальней стене ее была ниша поменьше: там стоял телефонный аппарат.Все это закрывалось двумя дырявыми немецкими плащ палатками.
— Ты не думай,— будто собирался убедить Сергеев Михаила, видя, что тот не в восторге от его сооружения. — Как закроешь, надышишь тепло. А там, посмотри, — он повыше откинул плащпалатки, — как перина.
И правда, подстилка его сидячей постели была по данной обстановке «шикарной». Стремление к «комфорту» и умение создавать его из «ничего», он, впрочем, заметил тут почти у всех. На каждом было или по две шинели с телогрейкой, или по две телогрейки и шинель, многие обзавелись меховыми безрукавками «с фрицовского плеча». Все дно траншеи было устлано трофейным обмундированием. А в нишах можно было увидеть поверх соломенных подстилок — суконные и байковые одеяла и даже подушки... Не до хорошей жизни, но все же и это радовало: поменьше мерзнут ребята, спят, когда можно, почти по человечески.
Где — то в стороне Мозыря прогромыхали далекие взрывы. Как эхо, заговорили батареи за знакомым лесом. Взлетели осветительные ракеты. Снаряды рвались правее расположения батареи Шабанова.
— Ну вот, дождались! — Сергеев что-то выкладывал из вещмешка в немецкую походную, похожую на охотничью, сумку.
Еще несколько ракет взлетело далеко слева и все снова стихло.
— Разведчики, поди, наши пошли... На, держи! — и он подал Михаилу раскрытую сумку. — Да, — хватился он, — совсем забыл... Табачку—то! Всех угости. И комбату не забудь. Он нас с тобой всегда выручает. Вот, ему эту пачечку, — говорят, этот покрепче... Сумка оказалась полной до края.
— А себе —то?
— Сергеич, здесь нам хватает. А потом, знаешь... — он как —то сразу осекся и, глядя куда — то в сторону, спросил. — Никому не скажешь?
— Нет, а что?
Он резко повернулся к Михаилу и, придвинув к нему свой вещмешок, сказал:
— Возьми все! — полез за пазуху и стал что —то доставать оттуда.
— Чего ты?
— Предчувствие у меня...
— Какое?
— Не увидимся мы больше...
— Да ты что, братец! — Михаил был крайне изумлен, услышав от друга такое. Никогда, ни в каких переделках не слышал от него ничего подобного.
— Что ты! Утром пройдет «смена» и снова будем вместе. Нам продержаться до утра...
— Не знаю, как тебе объяснить... Не на месте у меня сердце. Чувствует беду... Вот тут мои письма из дома. Напишешь тогда... Прошу тебя, — и он протянул завернутый в кисет плоский сверточек.
Чем успокоить друга? Кто знает, как закончится этот день? Что будет через час, через десять минут, минуту?.. Война!.. Шабанов встал:
— Письма я возьму — целее будут. А это оставь, — и он поставил вещмешок ему в изголовье. — Сегодня на огневой с ребятами прикончим, — и, как мог, улыбнулся другу, — сам угощать будешь...
Они обнялись.
— Ну давай! — Сергеев вроде повеселел.
Прошипело и разорвалось несколько снарядов на поляне, по кото — о0й Шабанову предстояло возвращаться. Он уже приготовился вып — пыгнуть из траншеи, как зазуммерил телефон. Звонил комбат:
— Где там Шабанов? Как обстановка?
«Не спит комбат», — с благодарностью подумал Михаил, нагнулся к телефону, взял трубку у Сергеева:
— Иду, товарищ гвардии капитан. Тут все в порядке.
— Не бьют по вас?
— Нет.
— К нам кладет. Иди опять по линии.
— Есть! Иду.
— Ждем.
Оперевшись на плечо друга, Шабанов выскочил из траншеи. Бегом к плетню, мимо лодки — к кустарнику на той стороне протоки.
Путь «домой» был проще. Дорога знакомая. Снаряды рвались реже. Снайпер, наверное, действительно спал или вообще удрал, опасаясь, что утром наши артиллеристы все же разнесут его гнездо.
А вообще с Шабановым что —то произошло. И это «что —то» и сознание того, что он возвращается к своим, выполнив нелегкое задание, казалось, сделали его теперь неуязвимым.
Он шел по проводу, почти не пригибаясь, «ложась» лишь инстинктивно и безошибочно угадывая, что этот разорвется рядом...
Заскочил к полковым артиллеристам. Новые ребята восстанавливали НП.Сказал им что-то веселое и заспешил к своей батарее.
Помнит, доложил комбату по форме о выполненном задании. Помнит, как сержант Васильев отвел его в свой блиндаж, растолкал ребят, выкраивая для него «долю» между спящими. И сразу все пропало. Ни — каких ощущений, никаких снов...
Проснулся он не от грохота орудий, хотя били они, оказывается, уже часа три; не от холода, а спящим в блиндаже он оставался один и закоченел порядочно. Разбудил смех — здоровый, крепкий; гул множества голосов. «Смена», — мелькнуло в голове.
Яркое солнце заливало долинку. Щурясь от слепящих лучей, Михаил вышел из блиндажа и сразу попал на дележку курева.
Незнакомые солдаты в белых дубленых полушубках, собравшись вокруг плащ-палатки, расстеленной на снегу, с нетерпением ждали, когда один из них, придирчиво осматривая кучки махорки, то отсыпая от одной, то добавляя к другой, щуря глаз и что-то бормоча под нос, не закончит ритуал дележки.
Правее в кустарнике группа солдат в полушубках набивала патронами автоматные диски, пулеметные ленты. Проносили ящики с гранатами, куда —то спешили ПТэРовцы...
Не сразу нашел своих Михаил, растворившихся среди белых полушубков. Даже подумал: не ушли ли, забыв его в блиндаже?
— Сергеич, иди сюда! Земляки есть! — Федя Руднев сидел на минных ящиках в окружении вновь прибывших.
— А сибиряки есть?
— Есть такие!
— Откуда?
— Благовещенск слышал?
— Знаю, далеко...
Михаил подошел к Феде. Нашедшие земляков, уже о чем-то горячо толковали, дымя крупнокалиберными цигарками.
К сожалению, саратовских среди белых полушубков не оказалось. Так уж получилось, что за всю войну он так и не встретил ни одного земляка.
Было как-то однажды летом сорок третьего. Пришли ребята с водопоя: «Беги, вон по той дороге разведчики пошли. Все саратовские...» Он было побежал. Вернулся, накинул седло на своего Оленя, выехал на дорогу. Проехал с километр. Но разведчиков и след простыл...
Кто знает, где воюют его земляки...
— А наши где? — спросил он Федю, кивнув в сторону деревни.
—Ха —а —а, так ты не знаешь? — Федя слез со своего «трона» и отвел его в сторонку. — Ты и Сергеева не видел?.. Сердце Михаила забилось в предчувствии беды.
— Что с ним?
— Ничего, ранен.
— Сильно?
— Выживет... Идем, — и он повел его к блиндажу, где Шабанов ночевал. Нырнув туда, он вернулся, держа в руках немецкий ножик. — Вот! Тебе оставил твой тезка. Будить уж не стали: положили тебе в голова.
И рассказал, что «смена» сабельникам пришла перед рассветом. Почуяв недоброе, немцы открыли заградительный огонь, чтобы помешать подходу «смены». Часть артогня пришлась и на траншеи.
Командование части, сменяющей полк, решило деревню брать с флангов, а нашу группу эвакуировать из траншей в тыл. Перед самым уходом наших, снаряд разорвался прямо в траншее. Сергеева спас висевший за спиной карабин: осколок попал в затвор и по касательной прошелся по реб — рам. Рана была большая, но помощь оказали быстро. В медэскадрон его отправили в сознании.
Я искренне радовался, что все же не до конца сбылось предчувствие Сергеева. Жив и будет жить!
Предстоял последний решительный удар по Беседкам. Выведенные из боя защитники «малой земли» участия в нем уже не принимали.
На огневой появились штабы обеих частей; на разложенной на снегу карте уточнялись последние детали предстоящего боя.
Расходятся штабные офицеры; бегут ординарцы и связные; от подразделения к подразделению несутся команды: «По местам».
Шабанов привычно прыгнул в свой окопчик, полузанесенный снегом.
— А ты куда? — услышал он за спиной голос комбата.
— А ну — к нам! — и зашагал к своему блиндажу.
И правда, связь давать некому: штаб — за спиной, батареи — рядом, цели — прямо перед ними.
Еще пробегали за спиной отдельные запоздавшие бойцы, разыски — вая своих, с набитыми сумками спешили в роты санитары, а его, Шабанова, батарея застыла в ожидании заветной команды...
Поработаем? — толкнул Михаила комбат в плечо, когда они оказались в его окопе. — Отошел?
И снова, так не вовремя, рядом оказался коневод комбата:
— Товарищ гвардии капитан, хоть немножко, пока горячий!..
— и поставил на бруствер котелок с завтраком.
Но, наверное, не каждому дано за несколько минут до атаки торопливо делать то, что можно перенести на «потом».
Хотя Шабанову не раз приходилось наблюдать и обратное: и покушать, идя в бой, не забывали, и свежий подворотничок подшить, и даже ногти почистить.
— Потом, братец, потом. Закурить бы сейчас! Подарок Сергеева был в кармане.
— Вот, закуривайте. Это вам от Сергеева...
— Хороший парень. Писать ему будешь — привет от меня передай. Утром, когда его принесли, хотели тебя разбудить. Он говорит: не надо, ему, мол, и так досталось... Один ты у меня остался связист... Такая уж у вас работа... Носить тебе «звездочку» за сегодняшнюю ночь. Не золотую, конечно: не дотянул, — но «красную» — будешь. Еще ночью из дивизии запрашивали, кто связал и дивизионную и полковую...
— Так дивизионную он совсем малость не связал. Снайпер же...
— Но ты-то перехитрил его! Вот за смекалку и получишь, — комбат глубоко затянулся и, не докурив, отбросил цигарку далеко вперед. — Ну, по местам! Вставай вот тут, будешь дублировать команды.Да не зевай, если сам что увидишь. Тебе тот край знаком — недавно оттуда...
Наступили те самые минуты особенной тишины, без описания ко — торых обходится редко какой рассказ о войне.
Затаился противник, укрывшись в своих норах, молчат наши орудия и минометы в ожидании сигнала.
Сейчас начнется.
Глянет командующий операцией на часы, кивнет дежурному офицеру, и вместе с гроздью разноцветных ракет полетят по проводам короткие команды: «Огонь!».
И содрогнется воздух от залпов сотен орудий и минометов, заходит под ногами земля, поднимется над позициями врага черно — красное месиво взрывов.
Измолотив передний край, артиллеристы перенесут огонь в глубину и станут крошить артиллерийские позиции фашистов. А потом пойдут на врага они...
Будут лететь им навстречу раскаленные стрелы пуль и осколков, будут задыхаться бойцы от огня и дыма, падать, увязая в глубоком снегу, и снова бежать. Кто — то из них упадет бездыханный, кто — то осядет на снег, зажимая рану, не отрывая взгляда от заветного рубежа, не добежав До него, может быть, совсем немного...
Думал ли Шабанов в такие минуты о смерти? Думал!
Как и все, думал. И, как и все, был уверен, что если это случится, то не сегодня, не сейчас. А, может быть, и совсем не случится... Не должно случиться!..
Гулко стучало сердце. Чуть перехватывало дыхание. Михаил не — произвольно прижал правую руку к груди и сделал глубокий вздох. Там, под телогрейкой, у сердца, что — то легонько хрустнуло.
«Письмо от мамы!..».
Посылала она весточку к Новому году, а принесли конверт лишь поздно вечером
— накануне «сабантуя»...Только теперь он смог как следует рассмотреть вложенную в конверт и не замеченную вчера открытку. На прямоугольнике грубоватой, бурого цвета бумаги —незамысловатый рисунок: скачущие с клинками наголо казаки. На одном из коней, сером в яблоках, рукою мамы надпись: «Прибой, — и дальше чуть помельче,— береги моего сына!». На обратной стороне — поздравление с Новым годом и через всю открытку по диагонали: «Я ВСЕ ГДА С ТОБОЙ. МАМА».
— Из дома?
— спросил заглянувший через плечо Мухутдинов.
— Из дома. От мамы.
— От мам письма всегда вовремя, - вставил комбат и, как бы желая оставить его один на один со своими мыслями, отошел в сторонку сам, что-то попросил достать из блиндажа Мухутдинова.
Сейчас они пойдут!..
И какое же это ни с чем не сравнимое счастье — идти вперед, зная, что за твоей спиной земля навеки остаётся русской !..
1969-1971 года. Глава из книги Марата Шпилёва " Я должен рассказать..."
«Не спит фриц. Меня караулит, — подумал Шабанов и, упрямо боднув снег головой, прошипел сквозь зубы. — Не возьмешь ты меня, фашист, не возьмешь!».
Насколько позволял кустарник, скрывавший его от снайпера, на половину зарывшись в снег, Михаил подполз к берегу протоки и невольно замер. Прямо перед ним, повиснув на ветвях, чернел силуэт солдата, метрах в четырех от него лежал второй.
«Опять он», — покосился Шабанов на здание школы. Снова взлетела ракета, осветив неживым светом кусочек левого берега с крайними хатами, нестерпимо гладкую свежую целину протоки, три нитки провода, идущие по ней, и двух связистов, застипгутых снайпером на гладком льду. Первым желанием Шабанова было дождаться, а как только потухнет очередная ракета, броситься через лед к траншее — прямо к своему проводу. Но разум отбросил это решение. Уже поздно. Надо сразу после очередной. Тогда фашист, еще не привыкший к наступившей темноте, возможно, не заметит его.
«Нет, фриц, не буду я здесь третьим», — отбросил Михаил и это решение. Все равно на белом снегу он будет для снайпера отличной мишенью. Ночь уже не так темна, к тому же у траншей что-то горело. Время от времени пламя и искры поднимались над обрывом и бросали вокруг багряные блики. Влево, ближе к снайперу, протока несколько сужалась. Но проскочить под самым носом у немца было еще рискованней. Вот правее, кажется, то, что нужно. Протока там поуже, к самому берегу со стороны деревни спускался плетень и, как продолжение плетня, у самой кромки льда лежала перевернутая и засыпанная снегом лодка.
Вдоль берега, укрываясь за кустами, Шабанов прополз метров тридцать. От взлетевшей очередной ракеты побежали и скрылись отбраваемые кустарником паутинки теней. Теперь он был как раз на против лодки. И сейчас его спасут только скорость и точный расчет.
Непривычно гулко билось сердце, стучало в висках. «Сейчас решится все!..» Нахлобучив поглубже ушанку, Михаил набрал полные легкие воздуха и нырнул в глубокий снег. Работая руками и ногами, он, как ему казалось, довольно быстро продвигался вперед.
«Только бы попасть за лодку, только бы зарыться поглубже!..» От одного предположения, что его спина и ноги видны из снега (за голову — он ручался: скрыта полностью) и немец целится куда-то пониже поясницы — по спине забегали мурашки. Он еще сильнее вжался в снег. Но воздуха уже не хватало. Попытка сделать вдох окончилась неудачей: рот и нос сразу забило.
Еле сдерживая кашель, он поднял голову и сразу повернул ее влево. «Если не «донырнул» за лодку, то все...» Еще с закрытыми, залепленными снегом глазами, он почувствовал, что в воздухе снова ракета. Приоткрыл глаза, и сразу как-то обессилев от радости, снова уронил голову в снег: он лежал за лодкой, до нее можно было дотронуться рукой.
Сознание того, что все опасения позади и что через минуту — другую он будет у своих, не дало ему и минуты на отдых и размышления. Чуть пригибаясь, прикрывшись лодкой и плетнем, он побежал вверх по берегу, а уж последние до траншеи двадцать метров бежал в полный рост, твердо уверенный в том, что с ним уже ничего не случится.
Как и представлял себе, Михаил с ходу свалился в траншею и оказался рядом с Сергеевым. Видимо, не ждавший его напарник только и смог удивиться:
—Сергеич, ты?!
— Я, братец, — ответил Шабанов и стал пробираться к станковому пулемету, развернутому как раз в сторону школы.
Теперь, когда он в надежной траншее, когда рядом свои, когда в руках у него «максим», ему так захотелось выпустить по этому гаду длинную —длинную очередь, всю коробку. За все пережитое, за смерть тех ребят, за все...
Он уже дотянулся левой рукой до ручки и протянул правую к коробке с лентами, как кто-то с силой дернул его за полу шинели и властно приказал: «Садись!».
Скорее от неожиданности, чем выполняя приказание, Шабанов сел. Рядом с ним был капитан Корин, командир микро гарнизона. Михаил не сразу узнал его, до того он изменился за эти несколько дней.
Капитан дружелюбно улыбался:
— Сядь, посиди. Отдохни, — на потемневшем от бессонницы и гари, заросшем щетиной лице сверкали лишь белки глаз да два ряда зубов.
Он посадил его рядом с собой, положил руку на плечо:
— Вижу, допек он тебя, — кивнул в сторону снайпера. — Думаешь, нам слаще?
— Так что же вы у себя его терпите под боком?! —Шабанов даже было привстал. — Дайте я врежу хоть полленты!
Но капитан снова усадил его:
— Вижу, вижу, зол ты на него. Остынь да послушай. И без тебя мозговали, как его взять... Закури, не шуми — ребята только недавно улеглись. Расскажи, как там у вас?
Но во всех углах уже зашевелился народ, услышав свежий голос. Подошел перешагивая через спящих, Сергеев. В порыве радости огрел его по шее с левой руки, нашел его правую и сжал в крепком рукопожатии.
— Живой, черт! А я как услышал — снайпер бьет — ну, думаю, все... да потом линия заработала! Комбат сразу о тебе спрашивает. А я не знаю, что говорить... А ты — вот он! Я сейчас, мигом!..
Неуклюже переваливаясь, запакованный в две шинели, с неснимаемым из-за спины неизменным карабином, цепляя то стволом, то прикладом за стенки траншеи, он стал пробираться к своему телефону...
— Да, да. Есть! Передам. Спасибо, товарищ капитан, —Сергеев еще что —то поколдовал у своего аппарата.
Капитан тем временем достал стоявшую неподалеку немецкую металлическую коробку, открыл ее и поставил перед Шабановым:
— Угощайся. Это наш кисет, коллективный. Бери, не стесняйся. Это не последний.
Коробка была доверху набита трофейной «лапшой». Проснувшиеся бойцы тоже потянулись к «семейному» кисету. Кто-то дал Михайлу клочок газеты.
— Чесноков! — позвал кого-то комэск.
Теперь только, окончательно приглядевшись и привыкнув к темноте траншеи, Шабанов смог разглядеть и оценить окружающее.
«Так вот она какая, «крепость над Припятью»... Дорогие вы мои! Какие же вы все герои!..»
Из темного проема, оказавшегося небольшим блиндажиком, вынырнул с понимающим видом небольшого роста солдат в телогрейке с фляжкой в руках и протянул ее комэску.
— На-ко с устатку да за наши успехи, дерни европейского.
Кто-то с готовностью протянул кружку, а Сергеев со словами: «А я сейчас закусить устрою», — склонился над своим вещмешком.
Ароматная горькая влага обожгла горло, приятное тепло потекло по телу... Сергеев подавал ему то кусок колбасы, то какие-то консервы, то шоколад. Окружившая братва предлагала эрзац-хлеб, конфеты, совали что — то в карман шинели.
— Не стесняйся. Ишь — красна девица! У нас этого добра хватит...
— Да, живем не то, что вы...
— О нас сам фюрер «заботится»...
— Фрицы сами «подвозят»... Комэск поднялся:
— А ну, кончай базар! Спать! Вздремну и я немного. Морохов, гляди в оба, — бросил он часовому. — Связь в порядке! — он посмотрел на Михаила и снова улыбнулся.
Шабанов представлял, чем была для них потеря связи со штабом и артиллерией...
Кивнув связистам, комэск скрылся в блиндаже. Перекатываясь как колобки, солдаты стали укладываться спать.
Слышно было, как шурша плащ палаткой, что-то веселое рассказывая лежащим в блиндажике, устраивался комэск. Что-то бормоча, с Фяхтеньем и вздохами укладывались солдаты.
Вскоре не спали только двое дежурных у пулеметов и Шабанов с Сергеевым.
Так ты ешь, ешь, — уже вполголоса уговаривал его тезка, видя, что Михаил застыл с куском хлеба в одной руке и наполовину съеденной палкой колбасы в другой.
Шабанову есть уже совсем не хотелось. То, что увидел он здесь на передовой — затмило все впечатления, пережитые им до сих пор... Сергеев понимающе улыбнулся и, как-то сразу посерьезнев, подсел к нему поближе, положил руку на плечо. Они оба «осматривали» «крепость» из конца в конец...
— Придешь домой, обязательно расскажи нашим об этих ребятах.
— Мало рассказать: книги о таких писать надо! Когда-нибудь напишут.
Сергеев привстал, пытаясь устроиться поудобнее.
— Вот, черт костлявый! — и он повернулся в конец траншеи. — Посмотри-ка, сейчас мы местечко расчистим поудобнее.
Шабанов оглянулся. Оказывается, за их спиной траншея не кончалась. Она почти доверху была набита... трупами фашистов, уничтоженных в первом ночном бою. Сюда их немцы убрали для захоронения. Когда же остатки нашего полка, теснимые врагом, оказались на берегу реки, эти траншеи стали единственным укрытием, где и закрепились гвардейцы. Копать мерзлый грунт для новых позиций было не - когда. Так и осели тут, расчистив от вражеских трупов часть траншеи.
Вдвоем они кое-как «потеснили» закостеневший на морозе труп долговязого фрица, оказавшегося почему-то в сапогах и шинели, но в кальсонах. Из-под него виднелись еще чьи-то ноги, но босые: голова в пилотке, надвинутой на уши.
— Веселое соседство, — заметил Шабанов.
— Ничего, привыкли. Они у нас смирные. Даже помогают иногда. Вон, видишь, догорает машина?..
Припорошенная снегом, заполненная трупами, незаметная для незнающих ее расположения, траншея змеилась, охватывая деревню со стороны реки.
— Фрицы — то на бронетранспортерах не знали о ней. Новых, наверное, каких-то пригнали. Ну, они и сунулись к нам во фланг — от реки отрезать. Сначала вон тот, что горит. Как только передними колесами попал в траншею, так и засел.
Провалились колеса, увязли в мертвяках - то. Ну, ему сразу из бронебойки в борт... А тут второй — с ходу... Этот гранатами закидали. Он еще долго урчал — удрать хотел. Мотор цел был, но колеса глубоко засели: видишь, брюхом прямо на земле лежит.
Первый загорелся, а этот нет... Лазали туда вечером, оттуда и принесли всякой всячины... Понимаешь, не боевые машины — а гастроном. Как на базаре. Даже гусей, паразиты, вдоль борта за шейки подвесили. Из второго тоже кое-чего принесли, но в основном печеное Да жареное.
Припахивает, но есть можно...
До поверженных машин было метров двадцать. Шабанов представил себе, что творилось тут несколько часов назад. Напарник рассказал об этом так буднично, так просто, как будто его больше волновало содержимое броневиков. Как будто бы не шли эти стальные чудища, чтобы уничтожить их; не извергали они огонь и смерть, подходя все ближе и ближе к траншеям...
— А там — два танка. Вон, один видно. Тоже никак не догорит. Недавно все рвалось там что — то. Резина, поди, горит или мазут какой. Тут уж артиллеристы помогли...
— И мы сюда били.
— Да. Порядок получился, за танком автоматчиков, как ветром сдуло, когда из минометов накрыли.
— Восемьдесят три выпустили.
— Все пошло в дело. Одна только дурная, видимо, вон в то дерево шарахнула. Кожух у нашего «максима» пробило осколком.
Они снова уселись в траншее, спиной к трупам. Гарнизон спал.
— Знаешь, братец, — продолжал Сергеев, доставая кисет, — если бы не Дорощук, не знаю что бы было... Как он там?
Раненный в последнем бою с танками, отказавшись уйти в госпиталь, майор Дорощук отлеживался в штабе полка. Дело, кажется, шло на поправку.
— Жив, поправляется.
— Что за человек?! Теперь я верю — «смелого пуля боится»... Сам видел. Понимаешь: серая кубанка, голубой башлык, синяя бекеша; берет две противотанковые гранаты, вылетает из траншеи, встает в полный рост и по танкам, и — по броневикам...
Ну, тут уж все за ним... Вот этот, ближний, он прикончил. А ребята?! Ты видел, сколько немецких боеприпасов понатаскали?
Шабанов видел: весь дальний угол был завален ящиками с немец — кими гранатами, пулеметными лентами, там же стояло два немецких пулемета, лежало несколько автоматов...
— Все стащили сюда, откуда могли. Перегреется «максим» (воды — то нет) — лупят из немецких. А гранаты —то их — «яички» — сам знаешь, рвутся через три секунды: накидают их по несколько штук — и пошел «фейерверк». Да весело как-то все это у них получается — с присказками да прибаутками...
Что — то затрещало у них за спиной, раздались выстрелы, сноп искр поднялся в небо. Оба вскочили. В их конец траншеи торопливо пробирался часовой. Зашевелились спящие.
— Мабуть, у броневику щось грохнуло. Не повыкидали давеча... И правда, еще что — то ухнуло и затрещало в утробе дальнего броневика... И снова тишина.
— Ну, минометчик, до хаты пора. Зараз светать будет. Тикай, пока снайпер дремает.
Часовой прикурил у Михаила. Снова посмотрел в сторону броневика:
— Зараз не сунутся, а там жди...
Неторопливо повернулся к ним спиной, пыхнул цигаркой и, лавируя между спящими, отправился в противоположный конец траншеи.
— И правда — пора, — Сергеев опустился на дно окопа. Голова его скрылась в боковой «персональной» нише. Уже оттуда донеслось глухо. — Садись, сейчас я тебе гостинчика дам... Хороша штука? — кивнул он на нишу, выбравшись из нее.
Михаил еще в первые минуты успел разглядеть эти немудреные сооружения. В стенах траншей были сделаны глубокие ниши высотой от полметра и выше, глубиной до двух метров. Некоторые ребята, что посмышленее да расторопнее, сделали их даже с «коленом», благодаря этому во время жестоких артналетов, когда снаряды и мины нередко рвались на бруствере, а то и в самой траншее, потери были намного меньше; а выскочить из ниши ддя отражения атаки — было делом секунд.
Ниша Сергеева была попроще. Глубиной около метра и такая же в высоту. А ширина такая, что позволяла сидеть, вытянув ноги. В дальней стене ее была ниша поменьше: там стоял телефонный аппарат.Все это закрывалось двумя дырявыми немецкими плащ палатками.
— Ты не думай,— будто собирался убедить Сергеев Михаила, видя, что тот не в восторге от его сооружения. — Как закроешь, надышишь тепло. А там, посмотри, — он повыше откинул плащпалатки, — как перина.
И правда, подстилка его сидячей постели была по данной обстановке «шикарной». Стремление к «комфорту» и умение создавать его из «ничего», он, впрочем, заметил тут почти у всех. На каждом было или по две шинели с телогрейкой, или по две телогрейки и шинель, многие обзавелись меховыми безрукавками «с фрицовского плеча». Все дно траншеи было устлано трофейным обмундированием. А в нишах можно было увидеть поверх соломенных подстилок — суконные и байковые одеяла и даже подушки... Не до хорошей жизни, но все же и это радовало: поменьше мерзнут ребята, спят, когда можно, почти по человечески.
Где — то в стороне Мозыря прогромыхали далекие взрывы. Как эхо, заговорили батареи за знакомым лесом. Взлетели осветительные ракеты. Снаряды рвались правее расположения батареи Шабанова.
— Ну вот, дождались! — Сергеев что-то выкладывал из вещмешка в немецкую походную, похожую на охотничью, сумку.
Еще несколько ракет взлетело далеко слева и все снова стихло.
— Разведчики, поди, наши пошли... На, держи! — и он подал Михаилу раскрытую сумку. — Да, — хватился он, — совсем забыл... Табачку—то! Всех угости. И комбату не забудь. Он нас с тобой всегда выручает. Вот, ему эту пачечку, — говорят, этот покрепче... Сумка оказалась полной до края.
— А себе —то?
— Сергеич, здесь нам хватает. А потом, знаешь... — он как —то сразу осекся и, глядя куда — то в сторону, спросил. — Никому не скажешь?
— Нет, а что?
Он резко повернулся к Михаилу и, придвинув к нему свой вещмешок, сказал:
— Возьми все! — полез за пазуху и стал что —то доставать оттуда.
— Чего ты?
— Предчувствие у меня...
— Какое?
— Не увидимся мы больше...
— Да ты что, братец! — Михаил был крайне изумлен, услышав от друга такое. Никогда, ни в каких переделках не слышал от него ничего подобного.
— Что ты! Утром пройдет «смена» и снова будем вместе. Нам продержаться до утра...
— Не знаю, как тебе объяснить... Не на месте у меня сердце. Чувствует беду... Вот тут мои письма из дома. Напишешь тогда... Прошу тебя, — и он протянул завернутый в кисет плоский сверточек.
Чем успокоить друга? Кто знает, как закончится этот день? Что будет через час, через десять минут, минуту?.. Война!.. Шабанов встал:
— Письма я возьму — целее будут. А это оставь, — и он поставил вещмешок ему в изголовье. — Сегодня на огневой с ребятами прикончим, — и, как мог, улыбнулся другу, — сам угощать будешь...
Они обнялись.
— Ну давай! — Сергеев вроде повеселел.
Прошипело и разорвалось несколько снарядов на поляне, по кото — о0й Шабанову предстояло возвращаться. Он уже приготовился вып — пыгнуть из траншеи, как зазуммерил телефон. Звонил комбат:
— Где там Шабанов? Как обстановка?
«Не спит комбат», — с благодарностью подумал Михаил, нагнулся к телефону, взял трубку у Сергеева:
— Иду, товарищ гвардии капитан. Тут все в порядке.
— Не бьют по вас?
— Нет.
— К нам кладет. Иди опять по линии.
— Есть! Иду.
— Ждем.
Оперевшись на плечо друга, Шабанов выскочил из траншеи. Бегом к плетню, мимо лодки — к кустарнику на той стороне протоки.
Путь «домой» был проще. Дорога знакомая. Снаряды рвались реже. Снайпер, наверное, действительно спал или вообще удрал, опасаясь, что утром наши артиллеристы все же разнесут его гнездо.
А вообще с Шабановым что —то произошло. И это «что —то» и сознание того, что он возвращается к своим, выполнив нелегкое задание, казалось, сделали его теперь неуязвимым.
Он шел по проводу, почти не пригибаясь, «ложась» лишь инстинктивно и безошибочно угадывая, что этот разорвется рядом...
Заскочил к полковым артиллеристам. Новые ребята восстанавливали НП.Сказал им что-то веселое и заспешил к своей батарее.
Помнит, доложил комбату по форме о выполненном задании. Помнит, как сержант Васильев отвел его в свой блиндаж, растолкал ребят, выкраивая для него «долю» между спящими. И сразу все пропало. Ни — каких ощущений, никаких снов...
Проснулся он не от грохота орудий, хотя били они, оказывается, уже часа три; не от холода, а спящим в блиндаже он оставался один и закоченел порядочно. Разбудил смех — здоровый, крепкий; гул множества голосов. «Смена», — мелькнуло в голове.
Яркое солнце заливало долинку. Щурясь от слепящих лучей, Михаил вышел из блиндажа и сразу попал на дележку курева.
Незнакомые солдаты в белых дубленых полушубках, собравшись вокруг плащ-палатки, расстеленной на снегу, с нетерпением ждали, когда один из них, придирчиво осматривая кучки махорки, то отсыпая от одной, то добавляя к другой, щуря глаз и что-то бормоча под нос, не закончит ритуал дележки.
Правее в кустарнике группа солдат в полушубках набивала патронами автоматные диски, пулеметные ленты. Проносили ящики с гранатами, куда —то спешили ПТэРовцы...
Не сразу нашел своих Михаил, растворившихся среди белых полушубков. Даже подумал: не ушли ли, забыв его в блиндаже?
— Сергеич, иди сюда! Земляки есть! — Федя Руднев сидел на минных ящиках в окружении вновь прибывших.
— А сибиряки есть?
— Есть такие!
— Откуда?
— Благовещенск слышал?
— Знаю, далеко...
Михаил подошел к Феде. Нашедшие земляков, уже о чем-то горячо толковали, дымя крупнокалиберными цигарками.
К сожалению, саратовских среди белых полушубков не оказалось. Так уж получилось, что за всю войну он так и не встретил ни одного земляка.
Было как-то однажды летом сорок третьего. Пришли ребята с водопоя: «Беги, вон по той дороге разведчики пошли. Все саратовские...» Он было побежал. Вернулся, накинул седло на своего Оленя, выехал на дорогу. Проехал с километр. Но разведчиков и след простыл...
Кто знает, где воюют его земляки...
— А наши где? — спросил он Федю, кивнув в сторону деревни.
—Ха —а —а, так ты не знаешь? — Федя слез со своего «трона» и отвел его в сторонку. — Ты и Сергеева не видел?.. Сердце Михаила забилось в предчувствии беды.
— Что с ним?
— Ничего, ранен.
— Сильно?
— Выживет... Идем, — и он повел его к блиндажу, где Шабанов ночевал. Нырнув туда, он вернулся, держа в руках немецкий ножик. — Вот! Тебе оставил твой тезка. Будить уж не стали: положили тебе в голова.
И рассказал, что «смена» сабельникам пришла перед рассветом. Почуяв недоброе, немцы открыли заградительный огонь, чтобы помешать подходу «смены». Часть артогня пришлась и на траншеи.
Командование части, сменяющей полк, решило деревню брать с флангов, а нашу группу эвакуировать из траншей в тыл. Перед самым уходом наших, снаряд разорвался прямо в траншее. Сергеева спас висевший за спиной карабин: осколок попал в затвор и по касательной прошелся по реб — рам. Рана была большая, но помощь оказали быстро. В медэскадрон его отправили в сознании.
Я искренне радовался, что все же не до конца сбылось предчувствие Сергеева. Жив и будет жить!
Предстоял последний решительный удар по Беседкам. Выведенные из боя защитники «малой земли» участия в нем уже не принимали.
На огневой появились штабы обеих частей; на разложенной на снегу карте уточнялись последние детали предстоящего боя.
Расходятся штабные офицеры; бегут ординарцы и связные; от подразделения к подразделению несутся команды: «По местам».
Шабанов привычно прыгнул в свой окопчик, полузанесенный снегом.
— А ты куда? — услышал он за спиной голос комбата.
— А ну — к нам! — и зашагал к своему блиндажу.
И правда, связь давать некому: штаб — за спиной, батареи — рядом, цели — прямо перед ними.
Еще пробегали за спиной отдельные запоздавшие бойцы, разыски — вая своих, с набитыми сумками спешили в роты санитары, а его, Шабанова, батарея застыла в ожидании заветной команды...
Поработаем? — толкнул Михаила комбат в плечо, когда они оказались в его окопе. — Отошел?
И снова, так не вовремя, рядом оказался коневод комбата:
— Товарищ гвардии капитан, хоть немножко, пока горячий!..
— и поставил на бруствер котелок с завтраком.
Но, наверное, не каждому дано за несколько минут до атаки торопливо делать то, что можно перенести на «потом».
Хотя Шабанову не раз приходилось наблюдать и обратное: и покушать, идя в бой, не забывали, и свежий подворотничок подшить, и даже ногти почистить.
— Потом, братец, потом. Закурить бы сейчас! Подарок Сергеева был в кармане.
— Вот, закуривайте. Это вам от Сергеева...
— Хороший парень. Писать ему будешь — привет от меня передай. Утром, когда его принесли, хотели тебя разбудить. Он говорит: не надо, ему, мол, и так досталось... Один ты у меня остался связист... Такая уж у вас работа... Носить тебе «звездочку» за сегодняшнюю ночь. Не золотую, конечно: не дотянул, — но «красную» — будешь. Еще ночью из дивизии запрашивали, кто связал и дивизионную и полковую...
— Так дивизионную он совсем малость не связал. Снайпер же...
— Но ты-то перехитрил его! Вот за смекалку и получишь, — комбат глубоко затянулся и, не докурив, отбросил цигарку далеко вперед. — Ну, по местам! Вставай вот тут, будешь дублировать команды.Да не зевай, если сам что увидишь. Тебе тот край знаком — недавно оттуда...
Наступили те самые минуты особенной тишины, без описания ко — торых обходится редко какой рассказ о войне.
Затаился противник, укрывшись в своих норах, молчат наши орудия и минометы в ожидании сигнала.
Сейчас начнется.
Глянет командующий операцией на часы, кивнет дежурному офицеру, и вместе с гроздью разноцветных ракет полетят по проводам короткие команды: «Огонь!».
И содрогнется воздух от залпов сотен орудий и минометов, заходит под ногами земля, поднимется над позициями врага черно — красное месиво взрывов.
Измолотив передний край, артиллеристы перенесут огонь в глубину и станут крошить артиллерийские позиции фашистов. А потом пойдут на врага они...
Будут лететь им навстречу раскаленные стрелы пуль и осколков, будут задыхаться бойцы от огня и дыма, падать, увязая в глубоком снегу, и снова бежать. Кто — то из них упадет бездыханный, кто — то осядет на снег, зажимая рану, не отрывая взгляда от заветного рубежа, не добежав До него, может быть, совсем немного...
Думал ли Шабанов в такие минуты о смерти? Думал!
Как и все, думал. И, как и все, был уверен, что если это случится, то не сегодня, не сейчас. А, может быть, и совсем не случится... Не должно случиться!..
Гулко стучало сердце. Чуть перехватывало дыхание. Михаил не — произвольно прижал правую руку к груди и сделал глубокий вздох. Там, под телогрейкой, у сердца, что — то легонько хрустнуло.
«Письмо от мамы!..».
Посылала она весточку к Новому году, а принесли конверт лишь поздно вечером
— накануне «сабантуя»...Только теперь он смог как следует рассмотреть вложенную в конверт и не замеченную вчера открытку. На прямоугольнике грубоватой, бурого цвета бумаги —незамысловатый рисунок: скачущие с клинками наголо казаки. На одном из коней, сером в яблоках, рукою мамы надпись: «Прибой, — и дальше чуть помельче,— береги моего сына!». На обратной стороне — поздравление с Новым годом и через всю открытку по диагонали: «Я ВСЕ ГДА С ТОБОЙ. МАМА».
— Из дома?
— спросил заглянувший через плечо Мухутдинов.
— Из дома. От мамы.
— От мам письма всегда вовремя, - вставил комбат и, как бы желая оставить его один на один со своими мыслями, отошел в сторонку сам, что-то попросил достать из блиндажа Мухутдинова.
Сейчас они пойдут!..
И какое же это ни с чем не сравнимое счастье — идти вперед, зная, что за твоей спиной земля навеки остаётся русской !..
1969-1971 года. Глава из книги Марата Шпилёва " Я должен рассказать..."
Рубрики: Литература Истории
«Волга Фото» Новости Фотографии / Фотографии / Всегда стобой