Портрет вождей

Моему отцу, художнику по профессии, очень часто приходилось писать портреты вождей - спрос на них тогда был велик. Каждой конторе, школе, каждому клубу, заводу нужен был этот чёткий, исполненный силы и величия ряд. Я хорошо помню торжественные лики этих людей, отрешённых от мелочей жизни, зорко глядящих вдаль и знающих суть всего. Ладные френчи и яркие парадные мундиры, слепящие и звонкие даже на полотне орденские ряды... У НЕГО на груди, правда, чаще поблёскивала одна лишь звёздочка, но все говорили, что это от исключительной скромности, и почти порожний борт кителя тоже выделял ЕГО, тоже ставил на особую, лишь ему назначенную высоту. Эти люди, которым мы беспредельно верили, и которым полагали себя обязанными за всё без исключения, в том числе и за каждый день и час земного своего существования, «жили» в нашем не очень приметном домике, обшитом неструганым горбылём, среди наших бед, забот и работ. Казалось, они сторонились этой прозаичной и очень уж небогатой обстановки, держались особняком, однако между собой были в полном согласии и ладу. И ничто не могло снизить в них заданной и необходимой меры величия - ни столь простая среда, ни грубоватая технология изготовления их масляных изображений.

На подрамник (он и в самом деле был потом под рамой) отец натягивал тугой холст, шершавый, с редким грубым ворсом. Мотом холст грунтовался каким-то месивом из мела и олифы. Когда грунтовка подсыхала и начинала отвечать на прикосновение глухими барабанными звуками, холст расчерчивался клеточками. Делалось это так: по всем четырём краям будущего портрета ставились карандашные метки - на одинаковом удалении одна от другой. Между противостоящими метками натягивалась толстая нить, пропущенная до того через тряпочку с синькой. Я держал нить за один конец, отец за другой. Свободной рукой он дёргал её как струну. Падая на гулкое полотно, нить оставляла на нём чёткий синий след. Белое поле вдоль полосы было чуть присыплено. Вот отбиты продольные линии, поперечные, и весь холст - как тетрадный листок. Точно так же размечалась и фотография, с которой предстояло переносить изображение на холст. Оно и переносилось по этим клеточкам карандашом или углём - полоска, ещё полоска, ещё, и вот тот же глаз, та же бровь, тот же ус, только в ином масштабе. Когда набросок был готов, начиналась собственно «живопись*. Игриво двигая рукой, отец смешивал краски, макая предварительно кисть в жестяную баночку с маслом, прикреплённую к палитре, легко касался холста то одной стороной кисти, то другой. Вообще, я замечал, кисти не было скучно в его руке. Он кистью как бы играл, выделывал в воздухе круги и зигзаги, прежде чем коснуться полотна. Движения были не резкие, а всегда плавные, округлые. Временами кисть как бы сбивалась с привычного неторопливого ритма и принималась однообразно чертить, бить и шлёпать по холсту, втираться в него, но сбой этот продолжался недолго, кисть возвращалась к прежнему плавному округлому ходу.

Иногда он отходил от холста и, на минуту замерев и прищурившись, смотрел на него зорким взглядом творца. Потом поспешно возвращался и почти на ходу делал какую-то поправку быстрым категоричным движением.

Вожди получались чуть отрешённые погружённые в своё величие, но не слишком строгие, смотрели устало, но спо койно и даже доброжелательно. Держав ным выражением они походили друг на друга, но так, видимо, было нужно. Чело веку следовало понимать их исключи тельность, запредельность, чтобы лучше понять свою малость, исконную, неоспоримую. прекрасную, душе приятную вызывающую гордость и трепет малость

Потом он связывал 2-3 портрета (сколько было готово) и вёз их в мастер ские, на худсовет, где такие же бедолаги как он, но положением чуть выше, вглядывались в вождей и говорили, правильно они изображены или нет. Какими ело вами, интересно, они это говорили?

Из окна вижу: сутулясь, он несёт связанные портреты вождей, чтобы нам было что есть и пить.

Дмитрий ЛУНЬКОВ (1936-2021). Из воспоминаний «На краю Покровской слободы», опубликованных в журнале «Саратов литературный» № 6 за 2000 г.