Я должен рассказать... Дворец пионеров в военное время

Рассказывая об энгельсском Дворце пионеров в годы войны, нельзя не вспомнить о Доме и Дворце пионеров довоенных лет.

Это была вторая половина 30 —х годов. Страна стремительно расправляла плечи после революционных потрясений, послевоенной раз — рухи, неудачных поисков выхода из бед. Она нашла ориентиры в деле устройства жизни народа. И, судя по всему, выбранный путь и полученные результаты давали повод для оптимизма.

Завершались гигантские стройки, крепли промышленность и сель — ское хозяйство. Газеты, радио, кинофильмы рассказывали нам о героических подвигах советских людей во всех областях жизни страны. Как грибы после благодатного теплого дождя, возникали повсюду очаги культуры и искусства. Только в нашем городе к середине 30 —х годов было два драматических театра, симфонический оркестр, кинотеатры, рабочие клубы с большими коллективами художественной самодеятельности, библиотеки, Дом пионеров, детская техническая станция, краеведческий музей.

А когда дела идут на лад — люди с удовольствием поют. Пели тогда много и часто. Появилось немало песен, новых и замечательных, с незнакомыми дотоле ритмами и словами, так и звавшими к новой небывалой счастливой жизни.

Наверное, потому, в числе первых в нашей округе (я жил в доме на Углу Коммунистической и Театральной), я записался в пионерский ансамбль песни и пляски, организованный при Доме пионеров.

Помещался он тогда в неказистом двухэтажном особняке на улице Халтурина, там, где сейчас находится ДСО «Труд». Не знаю, почему был отдан детям именно этот дом, распланированный очень путано, с маленькими или слишком длинными комнатами, крутыми лестницами и узкими темными коридорами с неожиданными поворотами. Единственное его достоинство — небольшой зал, где могли выступать юные артисты и спортсмены.

Все кружки были переполнены желающими заниматься и потому, с раннего утра до позднего вечера, в лабиринте старинных комнат ни на минуту не замирал детский муравейник поющих и танцующих, стучащих и строгающих, бьющих в барабаны и трубящих в трубы, крутящих «сальто» и гоняющих мяч.

Но особой статьей был наш ансамбль. Можно сказать без хвастовства, что более массового коллектива Дом пионеров до этого не знал. Временами в его составе бывало за сотню участников. И это еще в результате строгого конкурса.

Пелось тогда вообще легко и свободно. А уж когда твою запевку подхватывает хор из сотни звенящих ребячьих голосов — наслаждения выше быть не может. Таково было благодатное время в нашей истории.

Душой коллектива был, конечно, его руководитель Анатолий Васильевич Грибанов. Красавцем назвать его было бы невозможно. Росточка невысокого, щупленький, чуть сутулый, с вечно растрепанным чубчиком и смешными, почти чаплинскими усиками, он был — само воплощение энергии и самоотдачи. Прибыл он к нам, кажется, из Вольска, а может быть, из Хвалынска, где много домов отдыха и он был массовиком. Чувствовалось, что это великий мастер по организации больших людских масс.

С великой всепокоряющей энергией занимался он с нашей, порою плохо управляемой, но страстно желающей петь и плясать, разношерстной компанией — до «седьмого пота», до потери собственного голоса, до изнеможения. И мы его любили за это и платили добром.

За короткое время ансамбль стал заметным в городе, а вскоре на смотре самодеятельности школьников занял первое место, оставив позади грозного соперника —школьный ансамбль 6 —й школы под руководством Анатолия Михайловича Лебедева. После этого в ансамбль влилось еще больше ребят.

Теперь на сводные репетиции Анатолий Васильевич выводил ансамбль уже на улицу: ни одно помещение в Доме пионеров не могло вместить ни коллектив, ни слушателей. Выносились скамейки, перегораживалась улица, установленный в четыре ряда хор замирал, следя за руками Анатолия Васильевича. Запевала начинал «коронную» — «Во поле березонька стояла...» или «Калинку». Улица сразу заполнялась ребятней. А когда к нам присоединялись старшеклассницы, городские «звезды первой величины» Женя Частник и Вера Трушкина, с их чистыми звонкими голосами, послушать их спешило и все взрослое население близлежащих дворов...

С песнями расходились по домам и мы, и наши слушатели. А причин для отличного настроения было предостаточно. Город хорошел и богател на глазах. Мостились дороги, асфальтировались тротуары, вдоль дорог и на площадях вырастали новые цветники и скверы. Появился и детский парк, а рядом с ним строился новый, оригинальной архитектур1"1, имеющий в плане очертания самолета, трехэтажный Дворец пионеров-Наш Дворец.

Дворец пионеров. 40-е годы.

На горе росли корпуса педагогического института и полиграфического комбината, в центре встал огромный корпус новой школы, поднималось ажурное здание невиданного облика — кинотеатра «Родина», с барельефами и скульптурами на фасаде, три трехэтажных жилых дома выросло в начале улицы Калинина. Стали украшением города новые здания гостиницы «Волга» (на углу ул.Горького и Коммунарной площади), универмага и пожарного депо на Базарной площади. В эти же годы детвора получила новые светлые и просторные здания 1, 2, 6, 10 и 11 — й школ.

В магазинах прилавки ломились от обилия самого разного товара. Открылся большой продовольственный магазин (во весь первый этаж нынешнего исполкома), почти такой же по величине стал работать на первом этаже дома на углу Театральной и Коммунистической. В них, пожалуй, не было лишь птичьего молока. В теперешнем магазине «Женская обувь» открылся фирменный магазин от мясокомбината, где на электрических сковородках, размером, пожалуй, метр на метр, всегда горкой лежали, разнося неповторимый аромат, пирожки с ливером по 4 копейки за штуку. За прилавками — двухметровые «супермены» в белоснежных куртках, черных беретах, клеенчатых передниках и нарукавниках; ловко резали электрическими машинками на тончайшие ломтики колбасы и ветчину, рулеты и окорока.

На каждом углу —мороженое всех возможных сортов. И, конечно, "эскимо". Квас, ситро, ириски, леденцы, морс, грильяж из маковых, подвенечных семечек и лесных орехов...

Самым любимым, дешевым и простым закусочным комплектом был набор: «французская» булочка и бутылка лимонада. Все это "укладывалось" в один рубль, да еще хватало на фруктовое мороженое.

А на берегу Волги кипела своя жизнь, полностью созвучная с жизнью города.

Пока еще стояла высокая вода, к нескольким причалам постоянно подходили (разгружались и грузились) пароходы и баржи. Здесь «переваливались» грузы с железной дороги, подходящей к самому берегу — на Волгу и наоборот. В это время на отлогой части берега росли горы разного добра. Мешки с цементом и зерном, тюки с тканями и бараньими шкурами, бочки с соленой рыбой, кули с воблой, штабеля дров, ящиков, корзин, бутылей заполняли весь берег.

От пассажирской пристани каждые полчаса быстроходные пароходики «Саратов» и «Энгельс», дав отходные три гудка, увозили многочисленных пассажиров в Саратов и обратно. Рядом трудились колесный грузопассажирский пароход «Персидский» и винтовой буксир «Память т. Колотилова».

А уж сама Волга была для нас всех — больших и маленьких — сказкой наяву. О том, чем была она для нас, коротко не рассказать...

Вот в этой прекрасной атмосфере всеобщего подъема в жизни страны и формировались наше сознание, наши характеры и привязанности. И Дом пионеров был для нас самой близкой и конкретной частью этой жизни. Здесь мы учились коллективизму, вере в силу бескорыстия и дружбы, в то, что «...нам нет преград ни в море, ни на суше...». Все осуществлялось.

Помню некоторых руководителей наших, беззаветно отдававших свой талант во имя светлого завтра своих питомцев. Это — Миша Пономаренко, руководитель авиамодельного кружка, инструктор авиамодельного дела; Андрей Иванович Романов, руководитель кружка рисования, и, конечно, несравненный Михаил Иванович Иванов, директор Дома пионеров — бесконечно счастливый человек уже от того, что имел возможность почти круглосуточно находиться среди своих питомцев и делать им добро. Он и жил в соседнем дворе, через стенку.

Почти все мужчины, когда началась война, ушли на фронт — защищать своих мальчишек и девчонок. Воевали достойно и, кому повезло остаться в живых, снова вернулись к детям. Это — А.И.Романов, М.П.Пономаренко, бывший кружковец А. А..Перов.

Я в 1939 году окончил семь классов 9 - й семилетней школы и перешел в 8 - й класс во 2 - ю школу; поменял и место жительства. Не всегда удавалось выкроить время, но, до отъезда в Куйбышев на учебу в техникум речного флота летом 1940 года (собирался стать капитаном), весь год ходил на занятия кружка юных баянистов к Алексею Егорову Тимофееву — уже в новый Дворец пионеров. И, кажется, преуспевал. В знак признания моих успехов Алексей Егорович даже разрешал мне иногда брать на дом новенький полубаян, из числа тех новых инструментов, которые получил Дворец пионеров к своему открытию.

По Дворцу в Куйбышеве тосковал. Приехав на зимние каникулы, не раз забегал к Алексею Егоровичу пообщаться со знакомыми ребятами, пробежать разок—другой по перламутровым кнопкам голосистого «малыша» — баяна.

А летом 1941 года учебу пришлось бросить. Началась война. До призывного возраста у меня оставался еще год, но нужно было кормить семью. Кроме мамы у меня еще было три сестренки. Отец был мобилизован в первый месяц...

Честно говоря, было не до развлечений, не до Дворца... Работа мне досталась по душе: учеником маляра в строительной бригаде городского торга. Краски разных цветов, кисти, шпатлевка, золотистая олифа — стали моими первыми спутниками в трудовой жизни. Работать приходилось много. За себя и мужчин, ушедших на фронт.

Раз или два забегал во Дворец. Многое уже там было не так. По — военному.

Школы занимались под госпитали, а учащиеся с частью имущества перебирались в более или менее подходящие здания. Часть их разместилась и во Дворце пионеров, потеснив кружковцев.

Сворачивалась работа кружков гуманитарного характера, создавались группы по обучению военному делу, курсы медсестер, радистов.

А к осени хозяевами всего первого этажа стали военные. Во дворе разгружались подводы и машины с военным имуществом, связисты тянули линии связи, у входа всегда толпились гражданские и военные.

В октябре 1941 года почти все трудоспособное население города было брошено на строительство оборонительных рубежей на подступах к Саратову.

Вернулся я в Энгельс в конце ноября, совершенно распростуженный и отощавший. Работать приходилось от темна до темна, в любую погоду. Жили мы в летних дачных домиках без отопления. Для тяжелой работы землекопов кормежка была «очень скромной»...

А тут еще и расползлись окончательно мои спасители в грязь —резиновые сапоги. у меня сохранилась записка, где бригадир сапожников нашего участка «Доводил до сведения начальника участка», что сапоги мои «ремонту не подлежат»... Так, в резиновых лохмотьях на ногах, с подвязанными клочками соломы вместо подметок, перетянутых проволокой, появился я в городе...

Несколько дней молодому организму хватило, чтобы справиться и с Простудой, и с усталостью. Пошел проведать друзей - одноклассников, не зная, кто из них еще в городе, а кто на фронте. Зашел и во Дворец пионеров. Кажется, жизнь его стала еще интереснее, но детей уже было меньше. Военные, гражданские. Взрослые.

Страна жила событиями под Москвой. Враг был у стен столицы Выстоим ли?

Лично нам, мальчишкам, верилось — выстоим. Даже только побывав в эти дни во Дворце, можно было убедиться в этом. Всему было место здесь, где формировались воинские части перед выездом на фронт.

Нестройными табунками держались только что прибывшие по железной дороге или после пешего марша — в разношерстном гражданском одеянии, с чемоданчиками, мешками, баулами, сундучками. Увереннее себя чувствовали уже разбитые на взводы и роты, во главе со старшинами, занимающимися их экипировкой. На улице перед Дворцом уже выстраивались стройные прямоугольники настоящих солдат под четкими и резкими командами командиров.

Всему было место здесь. И тяжелой молчаливости от сознания серьезности происходящего; и громовому хохоту, если в роте обнаруживался свой «Тёркин»; и задиристой частушке или огневой чечетке, если выпадала свободная минута, а рядом оказывался гармонист; и слезам, если солдата провожали самые близкие ему люди.

Не было места только унынию и страху. Мы специально стояли и смотрели в лица этих посуровевших отцов, братьев, друзей. Была непоколебимая уверенность в победе, страстное желание «дать жизни» Гитлеру и его своре.

И, как мы знаем, они это сделали. И с честью. А «путевку в жизнь» многим дал наш Дворец.

Короткие команды — и роты защитников Москвы направляются или на вокзал (налево), или на Амбарную ветку (мимо к/т «Родина»), где стояли составы солдатских теплушек. В летнее время часть новобранцев отправлялась через Волгу в Саратов...

А нам все интересно. Все хочется знать, все хочется запомнить.

Каким я помню Дворец?

Еще до начала войны была выкопана вдоль ограды Дворца траншея. То ли под водопровод, то ли под канализацию. Теперь было не до нее. Так и осталась она —полузанесенная снегом, с намертво смерзшимся выброшенным из нее грунтом. Еще в начале сентября, когда начались занятия в школах, ее прозвали «противоучительский ров». И на самом деле: ребята, кто посноровистее и смелее, перемахивали ее сходу; кто половчее, перебирались по хлипким досочкам; а вот учителям приходилось далеко обходить «ров» — или со стороны детского парка, или у к/т «Родина». Это давало возможность ученикам несколько лишних минут порезвиться, пока учителя преодолеют «полосу препятствий».

Наверное, не скоро выветрился из стен Дворца запах шинельного сукна и солдатских сапог, овчины и дешевого одеколона, махорки и солдатской стряпни.

Если на первом этаже главного здания кипела жизнь канцелярская, то Малый зал служил продовольственным складом. Здесь по обе сторонЫ прохода, развешанные на крюках специальных стоек, галереи говядины, свиные, бараньи туши; рядом стояли бочки с селедкой, ящики с маслом, груды консервных банок, мешки с сахаром. Ожерелья из колбас чередовались с пирамидами из буханок хлеба; в дальнем углу пачки махорки соседствовали с кусками хозяйственного мыла. Здесь же — все делилось, взвешивалось, рубилось, отмеривалось. Во Дворце постоянно дымили полевые кухни.

В Большом зале был склад вещевой. Валенки и телогрейки, гимнастерки и портянки,сапоги и ботинки, кальсоны и обмотки — кучами, тюками, связками — заполняли почти весь зал до потолка.

По масштабам здесь происходившего можно судить, что наш Дворец пионеров был весьма крупным пунктом формирования частей перед отправкой на фронт. Наверное, военкомат города сможет сообщить номера и названия частей, имена тех, для кого наш Дворец стал своего рода родительским домом и колыбелью, назвать количество людей, которым он дал кров, хлеб, одел и обул, сдружил и благословил на ратные подвиги.

Мы тогда этого знать не могли, не имели права. Все это было строжайшей военной тайной.

И еще я думаю: уходящие в бой из нашего Дворца солдаты были намного более вооружены ненавистью к захватчикам и решимостью разгромить их. Они покидали прекрасный Дворец, построенный специально для детей, для их счастья. Они каждый день видели глаза этих детей, у которых враг пытается отнять это счастье, и читали в этих чистых, широко открытых глазах страх, тревогу и надежду... Это, наверное, действовало сильнее всякой присяги.

Потом, в августе 1942 года, когда фашистские войска вышли к Волге севернее Сталинграда и ждать повестку было уже невыносимо, так как враг угрожал уже непосредственно родному городу, а фашистские самолеты бомбили Саратов и по ночам небо прорезали десятки белых пик прожекторов, а багровые вспышки разрывов зенитных снарядов засыпали город градом раскаленных осколков —отправился в военкомат и я, Узнав, что повестки получили мои одноклассники. Хотелось воевать вместе...

Проститься с городом пошел вечером. Несколько минут постоял и перед Дворцом, теперь уже совсем мало похожим на дом для детей. Ни одного огонька за плотно закрытыми светомаскировкой окнами, лишь
белые кресты бумажных полосок на стеклах. Он жил, он действовал, ц теперь уже почти исключительно «на войну»...

Воевать мне случилось на Центральном и Белорусском фронтах. Благодаря счастливой звезде оказался я в 16 - м гвардейском добровольческом казачьем кавалерийском полку, входящем в состав прославленного кавалерийского корпуса, которым командовал Герой Советского Союза Лев Михайлович Доватор. Воевали казаки умело, лихо. Учился и я у них этому мастерству. Закончили войну мы западнее Берлина, напоив своих вороных, каурых, рыжих и гнедых в реке покоренного врага — Эльбе.

Как бы ни жестока была фронтовая жизнь, как бы ни тяжелы были иной раз обстоятельства, ни в одном из писем домой маме я не забывал спросить ее о том, как и чем живет наш город. И в числе первых — вопросы о Волге, Дворце пионеров, школьных друзьях.

С предельной ответственностью хочу заявить, что все мои действия на фронте были подчинены конкретному желанию— вернуть родному городу прежнюю счастливую жизнь. И в том числе — жизнь нашему прекрасному Дворцу для детей. Наверное, поэтому, вернувшись с фронта, я поступил работать туда. Учил ребят рисовать, фотографировать. Мы много путешествовали с ними по родному краю, по стране.

Счастлива страна, в которой счастливы дети. Делать детей счастливыми — нет доли благороднее, несмотря ни на что.

1992 год.

Глава из книги Марата Шпилёва " Я должен рассказать..."