Знаменитость из Покровской слободы - Волга Фото

Волга Фото

Знаменитость из Покровской слободы

Знаменитость из Покровской слободы - Волга Фото
К 130-летию со дня рождения художника с мировым именем, директора Саратовского музея им. Радищева (1919-1921 гг.), профессора Московского художественного института им. В. И. Сурикова (1935-1940 гг.), почётного гражданина г. Энгельса (с 1997 г.) Алексея Ильича Кравченко.

О его жизни и творчестве написано немало. Выделю наиболее значимые, на мой взгляд, работы.

С 1930-х годов С. Разумовская издаёт ряд монографий и книгу «А. И. Кравченко» (М., ОГИЗ, 1935 г.), а в 1986 году в издательстве «Изобразительное искусство» вышла её книга «Алексей Кравченко». В 1974 году издательство «Советский художник» выпустило книгу В. Докучаевой «Рисунки Алексея Кравченко», где рассмотрена эта сторона творчества художника. А наиболее полно о его разностороннем творчестве можно прочитать в хорошо изданной в 1986 году книге-альбоме вице-президента Академии художеств СССР В. Кеманова «Алексей Кравченко» (издательство «Аврора», Ленинград).

Никоим образом не претендуя встать в один ряд с этими авторами, тем не менее упомяну и о моём очерке «Слово о художнике-земляке», где отражены в том числе и малоизвестные страницы жизни Алексея Ильича и его родных (энгельсская «Новая газета» № 47-50, 2015 год).

«Редко судьба художника складывалась так удачно и счастливо. Кравченко был признан и принят с первых своих выступлений сначала как живописец, позднее как график» - так написала Софья Разумовская в одной из своих работ о нём. Действительно, ещё обучаясь в Московском училище живописи, ваяния и зодчества (1904–1910 гг.), он участвует в 28-й выставке картин учеников училища (декабрь 1906 года), где три его работы – «Часовня», «Зима» и «Церковь в Кремле», были куплены её Императорским Величеством Великой княгиней Елизаветой Фёдоровной (такая запись сделана рукой художника на полях каталога выставки), а в её коллекцию отбирались, несомненно, не посредственные работы.

В этой связи интересно удостоверение, выданное Алексею Кравченко 17 августа 1906 года на бланке министерства императорского двора, где «…ему разрешается Дворцовым Управлением производить в районе Кремля и Нескучного сада наружные снимки Кремля и Нескучного сада, наружные снимки Кремлёвских стен, башен, памятника Александру II и живописных видов Нескучного сада фотографическим способом и с натуры». Венчает удостоверение подпись полицмейстера Кремлёвских Дворцов и круглая печать Московского Дворцового Управления.
Да, непросто было пройти в эти места и создать упомянутую «Церковь в Кремле».

Перед каждым здравомыслящим человеком ещё в юности стоит вопрос: «Кем быть?». В конце 1928 года Владимир Маяковский в одноимённом детском стихотворении пытался шутливо дать ответ на этот вопрос. Ему же принадлежит и радикальный совет: «…юноше, обдумывающему житьё, решающему – сделать бы жизнь с кого, скажу не задумываясь: делай её с товарища Дзержинского» (из поэмы «Хорошо!»). Эти строки венчают фронтон Саратовского военного института внутренних войск МВД России.

Конечно, выбор профессии строго индивидуален, и этот выбор во многом определяет судьбу этого человека… Не суждено было Алексею стать служителем культа (некоторое время в начале 1900-х годов он учился в духовном училище в Саратове), а также техническим специалистом, хотя в 1902 году его определили в одно из частных реальных училищ в Москве. Проучившись в нём два года и проявив большие способности к рисованию, он по совету преподавателя этого предмета поступает в Московское училище живописи, ваяния и зодчества.

Обращусь к библиографической редкости – «Автобиографии» А. И. Кравченко, которую он написал в 1929 году: «Я бы никогда не поверил, будучи мальчиком, что я буду художником, мне и в голову не приходило готовиться к этой профессии, и то, что я тогда рисовал, было для меня такой же потребностью, как дышать».

Вероятно, обучаясь в духовном училище, он встретился с необычным человеком: «…мой первый учитель – иконописец, сухой человек, в потёртом выцветшем камзоле, поразивший меня как первая необыкновенная личность… Поразил он меня как человек, таивший в себе никому не ведомые способности изображения на бумаге самых замечательных, самых удивительных, прекрасных предметов, сделанных таинственным путём, но с помощью очень обыкновенного орудия – карандаша… Раскрытый им закон строения формы явился для меня глубоким и внутренне необыкновенным.

После этого начал рисовать, начал думать образами… Впоследствии имел я разных учителей рисования: моих старших товарищей, учителей в школах и в профессиональных высших учебных заведениях – у нас и на Западе, но такого великого, как этот богомаз, среди них я не встречал».

В возрасте 23 лет Алексей Кравченко в апреле 1912 года был принят в члены Московского Товарищества Художников, в ноябре 1913 года за представленную картину «Цветущая сирень» принимается в число членов-художников Московского общества любителей художеств, состоявшего под августейшим покровительством Государыни императрицы Марии Фёдоровны (так значится на бланке общества), в 1914 году принимает участие в работе художественного кружка «Среда».

Московский критик С. Глаголь отмечал тогда: «Идёт целая молодая армия, и вот наиболее заметный среди них… Кравченко, ищущий какой-то своей светлой гармонии в белом…»
Годы после окончания училища до первой мировой войны насыщены творческими поездками в Италию, Индию, Японию, на Цейлон, путешествиями по России. Он много работает, активно участвует в художественных выставках.
Расскажу о некоторых из них.

XIX выставка Московского товарищества художников. Её посетило около 8,5 тысячи человек, почти все вещи Кравченко куплены. Выдержки из отзывов критики: «Его итальянские этюды по живописи, по красочной силе, по самому выбору мотивов следует считать лучшим из всего, что есть на выставке…»; «Останавливает на себе внимание А. Кравченко, давший ряд итальянских пейзажей… Чувствуется пряность и нарядность…»; «Приятно отметить, что наибольший интерес вызывают работы молодых художников… где отличаются пейзажи Кравченко, виды старого Рима…»; «Интересны этюды Кравченко: некоторые из них имеют значительную художественную ценность по своей декоративной красоте и своеобразной технике…».

Х выставка Союза русских художников. «Московская газета» отмечала: «…Крупный талант Кравченко. И он блещет колоритом и оригинальностью письма. Трудно выбрать лучшие из его полотен. «Лесная речка» так же хороша, как и «Уездный городок», как «Паром на реке», как «Лавочка с товаром», «На просёлке». Интересны и этюды весны».

ХХ выставка Московского товарищества художников. «Прекрасно представлен на выставке А. И. Кравченко наряду с излюбленной молодым художником гаммой зелёных тонов, он дал на этот раз ряд картин, навеянных воспоминаниями о Риме…» .

Необычной была выставка «Свободное творчество». Сергей Мамонтов (сын известного предпринимателя, мецената Саввы Мамонтова) писал: «В обывательской квартире средней руки развешено более двухсот экспонатов выставки. Очень и очень хороши пейзажи г-на А. Кравченко… В картинах этих преднамеренно мало перспективы и воздуха – они напоминают как бы ковры, но в отчётливости рисунка и сочетаниях красок, а иногда и в настроении есть свой особый подкупающий шарм, дающийся не каждому художнику. «Весной в усадьбе», «Лес», «Март» г-на Кравченко – вещи, безусловно, заслуживающие внимания…» Позднее, делая критический обзор этой выставки, он же отмечал: «Сильным и оригинальным пейзажистом выявил себя Кравченко, сумевший найти новый красочный аккорд для своих напоминающих ковры картин».

Заканчивая очень краткий критический обзор прессы дореволюционных лет, упомяну о VI художественной выставке в Рязани. Критика отмечала: «С большим вкусом, уменьем и изяществом написана А. И. Кравченко картина «Март»; «Интересны своей оригинальностью картины А. И. Кравченко. Лучшую из них – «Март» - автор принёс в дар Рязанскому художественно-историческому музею».

За сухими строками моего очерка не видна бурная личная жизнь художника. Это и участие в студенческих волнениях 1905 г., и выбор творческого пути в живописи, и множество наполненных теплотой, любовью и эмоциональностью писем маме – Степаниде Яковлевне, со всех уголков земли, где он был в творческих поездках, и наконец, встреча с той, единственной, с кем он свяжет свою жизнь…

Не могу не вспомнить в этой связи о необыкновенно проникновенном, написанном в 1973 году, эссе жены художника Ксении Степановны «Моё слово об Алексее Ильиче Кравченко». «Нас соединяло с Алексеем Кравченко… совпадение, как будто весьма незначительное, но важное для наших судеб: сестра моего деда и сестра матери Кравченко, не найдя женского счастья, замкнулись в стенах саратовского монастыря (Крестовоздвиженский женский монастырь. – А. Г.) и обитали в одной келье… В детстве изредка я приходила навещать бабушку и от её соседки, удивительного обаяния девушки… впервые услышала, что есть на свете художники, и вот такой художник – её племянник Алексей Кравченко. Потом я узнала, что он учится искусству в Москве и ездил ещё продолжать учение в Германию. Даже путешествовал по Италии и бывал в совсем неведомых странах – в Индии, на Цейлоне, в Японии. Письма его, адресованные матери и тётке, бережно вынимались из потайного ящика и мне благоговейно читались. И вместо скучной кельи передо мной раскрывались сказочные страны, и я узнала, как в Италии полюбил художник несравненную живопись венецианцев, как не мог он расстаться с Римом, с живым духом античности, с пышностью барокко, как был он счастлив под солнцем Капри в беседах у морских прибоев с рыбками и лодочниками.

Знаменитый русский художник Илья Репин, увидев картины Кравченко у известного коллекционера и мецената Сергея Волконского, одобрил и похвалил молодого художника. Некоторые этюды были проданы в Италии, другие были приобретены по возвращении в Москву Румянцевским музеем. В Риме и на Капри Кравченко много рисовал, найдя свою манеру рисунка пером и тушью.

Особенно заинтересовали меня в письмах рассказы о чудесной Индии и Цейлоне, куда он был направлен Петербургской Академией художеств… Индия изменила всю палитру художника в сторону большой цветовой интенсивности… утверждения декоративного начала как доминирующего в картине. Цейлон он определил как «самый красивый на земном шаре уголок». Он пишет матери: «Сейчас пишу Вам из рая, нигде ничего подобного не приходилось переживать и видеть. Красоты необычайной всё, на что ни посмотришь… Клумбы с цветами, которых и во сне трудно увидеть. Вверху ночью блестят огромные звёзды, а внизу летают такие же звёзды-светлячки – чудо!» .

Он… впервые видит священную процессию. «Был первый раз в капище идолов и видел жертвоприношение и слонов», - с изумлением сообщает он. Можно себе представить, как впитывал молодой художник из слободы Покровской эти впечатления… и как читались и перечитывались эти письма в тихой монастырской обители провинциального города! (Эпистолярное наследие А. И. Кравченко и его близких сохранилось до наших дней, передано наряду с множеством документов и фотографий внуками в Энгельсский архив НП, где войдёт составной частью в формирующийся фонд Кравченко, который, несомненно, в скором будущем будет открыт для широкой аудитории. - А. Г.).

Познакомилась с автором этих писем в 1915 году, когда поступила на Высшие женские курсы в Москве. Родственники написали Кравченко, что в Москве живёт его односельчанка и хорошо бы её навестить на чужой стороне. Как-то вечером я услышала звонок, открыла дверь и увидела высокого красивого человека, который объяснил мне, что он и есть тот самый художник Кравченко, о котором я слышала в юные годы и читала его переписку с родными из далёких стран.

На нём ещё как будто был отблеск этих стран, особенно индийского путешествия, и когда он приходил вечерами, то рассказывал об Индии так образно и с такой убедительностью, что мне казалось, что я видела всё это наяву.
…Наступила весна. Мы бродили по московским улицам, влюблённые в московский Кремль, в старые переулочки, в московское зодчество и друг друга».

Перенесёмся теперь, читатель, из златоглавой Москвы в глубинку России. Слобода Покровская, XIX век. Исторически сложилось, что крепостное право не коснулось этих мест. Основным промыслом в слободе ещё оставался соляной, к концу века окончательно вытесненный хлебным. Основное население слободы (около 6 тысяч человек в начале XIX века) – малороссияне, так именовались они в документах, занимались соледобычей. К концу века они уже имеют статус государственных крестьян, а земледелие и хлебная торговля превалировали в их деятельности. Население слободы достигло свыше 21 тысячи человек, слобода считалась и была богатым селом, во многом это был результат свободного труда слобожан, т. е. труда на себя, что способствовало росту благосостояния.

На этом фоне семья Кравченко была типичной для того времени. Но изначально они не были солевозами. По семейным преданиям их предки были казаками, которые переселились из Запорожской Сечи для охраны волжского левобережья от набегов всевозможных врагов.

Документально же известно, что род Кравченко в начале XIX века состоял в приходе Петропавловской церкви (т. е. имели усадебное место в районе сегодняшних улиц Тихой – Петровской). С 1860-х годов семья перебралась в Русскую Слободку, где на довольно большом усадебном месте (сегодня это дом № 33 по ул. Пушкина, снесённый двухэтажный дом № 2-а и дом № 2 по ул. Нестерова) окончательно сложилось родовое гнездо семьи. В 1865 году на исповеди у священника Свято-Троицкой церкви были глава семьи Алексей Тимофеевич, его жена Прасковья Ефимовна и семь детей от двух до 25 лет. Но тема очерка - не родословная семьи Кравченко (об этом любознательный читатель может узнать в другом очерке, опубликованным в «Новой газете» № 43-44 в 2017 году), поэтому я упомяну только о брате моего прапрадеда Илье (1855 – 1890 гг.). Первый его брак в 1879 году на Анастасии Кондратьевне Костыряченко был неудачен – в 1884 году она, 22-летняя женщина, умерла от паралича сердца, который стал последствием перенесённого дифтерита.

И вот в 1887 году Илья Алексеевич сочетается вторым браком со Степанидой Яковлевной Россошанской (1868 – 1942 гг.). Семья её прадеда Гаврилы Россошанского (ок. 1791 - ?) с начала XIX века состояла в приходе Покровской церкви, в том же приходе оставались и последующие поколения семьи, жившие на Крестовой (Калинина) улице.

Отец её, Яков Иванович (1839 – после 1924 гг.) был домовладелец, его недвижимость находилась на Крестовой улице и это был большой деревянный дом № 26 на четыре окна по фасаду, по состоянию на 1916 год оценённый для налогообложения в 1300 рублей и рядом стоящего также деревянного флигеля, который полностью сдавался в наём. Дом же сдавался частично, в том числе и под различную торговлю. Строения стояли до нашего времени, но были снесены несколько лет назад. Следует отметить, что нумерация домов с чётной стороны улицы Калинина совпадает с дореволюционной нумерацией домов ул. Крестовой. Поэтому дом Якова Россошанского (№ 26) легко идентифицировать: он находился на углу нынешних улиц Калинина и Республики, рядом с существующим домом № 24.

Вначале судьба благоволила чете Кравченко. В 1889 году у них родился первенец – Алексей, которому суждено будет оставить заметный след в живописи и графике первой половины ХХ века, следом, в 1890 году, - второй сын – Александр.

Затем последовали несчастья, ставшие невосполнимыми потерями: через три месяца после рождения сына Александра умер в возрасте 34 лет глава семьи Илья Алексеевич и следом, в 1891 году, сын Александр.
Молодая женщина в 22 года осталась вдовой, так и не связав в дальнейшем свою судьбу с другим мужчиной. Жизнь распорядилась по-иному. Степанида Яковлевна посвятила её своему сыну-первенцу, которому тогда не исполнилось и двух лет. С детства он был окружён её любовью и заботами. Затем она «ставила его на ноги», финансируя его обучение в Москве и творческие заграничные поездки. Своим самопожертвованием она во многом определила его становление как художника…

Когда мы официально поздравляем своих матерей (в День матери), я невольно вспоминаю Степаниду Яковлевну Кравченко, посвятившую свою жизнь сыну, беззаветно его любившую, и даже после его смерти, в декабре 1941 года, когда немцы были вблизи Николиной горы и надо было перебираться в Москву, она отказалась, сказав: «Здесь умер мой сын, и я остаюсь». Я считаю, было бы уместно (в особенности для нашего города) на мероприятиях, посвящённых этому дню, в числе прочих упомянуть и о ней – Женщине-матери с большой буквы.

Вернёмся к Алексею и Ксении, молодой влюблённой паре, с которой мы расстались весной 1915 года. Этот год внёс большие изменения в их отношения и определил их дальнейшую жизнь. Они решили связать свою судьбу – стать мужем и женой. Конечно же это стало известно родителям Ксении, которые поначалу, особенно отец, были против брака единственной дочери, так как шла война и Алексей Ильич мог быть призван в армию…
Здесь уместно представить родителей Ксении. Отец – Степан Григорьевич Тихонов (1856–1919 гг.) и мать – Елена Васильевна (1862–1940 гг.), урождённая Кобзарь, были известными и уважаемыми жителями слободы (о них можно прочитать в моём очерке «Люди, ставшие историей» в «НГ» № 30 от 01.02.2018 г.).

Взволнованный отец делится своими сомнениями с близкими, в частности, с сестрой Марией Григорьевной Ухиной, женой Николая Алексеевича Ухина, и вот что он написал 3 мая 1915 года в письме жене (она находилась в Москве): «Сестрица сказала, что… Алексей Ильич ей известен как человек религиозный и нравственный, очень хорошо отзывалась о Степаниде Яковлевне, высказала и то, что для Ксенюшки замужество несколько рано и отсрочка до осени во всех отношениях правильная и целесообразная…».

Как говорится, сказала как отрезала.

Летом 1915 года молодые люди были в разлуке: Ксения была на каникулах в Саратове, а Алексей Ильич, купив в Москве в Чистом переулке квартиру, обустраивал её. Ранимая душа художника с трудом переносила расставание, он чувствовал, что может потерять любимую девушку, и написал в письме 30 июля 1915 года в Саратов Елене Васильевне: «Если подвести итог моим настроениям, то утопленники, которым везёт, гораздо теплее, радужнее и лучше себя чувствуют, чем я. Если бы Вы частичку веры имели ко мне, к моему лучшему чувству к Ксене, то Вы бы поняли, как тяжко видеть себя в таком горьком положении… О Ксене я скучаю страшно… Я её люблю очень, без ума, невозможно сильнее любить… И жизнь без неё мне кажется пустой и ненужной, а следовательно, не будет её. Вы тоже любили. И вот ради того Вашего святого чувства, ради всего святого, что есть у Вас, войдите с добрым сердцем в наше положение, не томите нас и дайте нам жить. Я прошу Вас как будущий и очень любящий, уважающий Вас сын за Ваше доброе сердце, душу и ум… И теперь в полной неизвестности, в томлении, с тяжёлой душой, в тревоге за наше счастье, я не живу и страдаю, и одному Богу известно как…».

Такое вот полное любви, отчаяния, просьб и надежд эмоциональное письмо, заканчивая которое, он сообщил, что будет в Саратове не ранее 10 августа. Действительно, в августе 1915 года он приехал в Саратов, гостил у родителей Ксении на даче на реке Саратовке, много писал и, наконец, получил согласие её родителей на брак.
В сентябре 1915 года состоялась скромная ввиду военного времени свадьба, которой предшествовало венчание в сохранившейся до наших дней небольшой московской церкви «Успения на могильцах» вблизи Чистого переулка…

В письме родителям жены в Саратов Алексей Ильич в октябре того года написал: «Работаю для выставки, а моя жена сидит уютно на кушетке, свернувшись в клубочек и что-то читает. Если я уеду, то мои работы она выставит без меня…» Он как в воду глядел: недолго продолжалась такая идиллия – в ноябре он был призван в действующую армию, зачислен в Дворянский санитарный отряд военным корреспондентом. Специализировался он на фотокорреспонденции и военных зарисовках, которые с 1915-го до лета 1917 года печатались в московских газетах и журналах (в частности, «Искра», «Неделя», «Будильник»).

С тех пор фотография стала одним из его увлечений, а в архиве семьи Кравченко хранится множество негативов, сделанных в разные периоды его жизни.

Снова обращусь к упомянутому выше эссе Ксении Степановны: «Войну Кравченко переживал очень тяжело, и не только из-за разлуки с молодой семьёй (в августе 1916 года у нас родилась дочь Наташа). Он чувствовал себя участником трагедии народа, видел бессмысленность гибели тысяч жизней в империалистической войне. Не могу не вспомнить некоторые его письма, а писал он их ежедневно, несмотря на трудности с почтой, тяжёлые походы и близость передовых позиций. Письма дают представление о его чувствах и настроениях, о поэтичности его восприятия природы, об исковерканной войной его душевной жизни. А также и о том, что он обладал литературным даром в отображении видимого и переживаемого…» Трудно комментировать эти идущие от сердца строки.

А жизнь продолжалась… Весной 1916 года ему был предоставлен отпуск, который семья провела в Саратове и на даче на реке Саратовке. Из писем родителям Ксении в Ессентуки, где они были «на водах», видно, что Алексей Ильич, как обычно, интенсивно работает – пишет. «Любимое наше занятие – это прогулка в степь на закате: небо, почти всегда прекрасное в это время, и хорошо говорится и думается. Хотя хорошо и утром, когда мы ходим срывать свежие цветы и здороваемся с садом». Алексей Ильич уточняет: «…делаем разбойничьи нападения на ухинский цветник, где растут чудесные тёмно-пунцовые розы, редко видишь такие…» (Дачи Н. А. Ухина и С. Г. Тихонова были по соседству.

Но отпуск закончился, и 17 июня 1916 года он отбыл в Москву, а затем на службу. Живописные работы Кравченко к 1916 году (ему было 27 лет) уже находились в коллекциях императорской семьи, в Третьяковской галерее, в Эрмитаже, Румянцевском музее. Однако судьба большинства вещей дореволюционного периода его творчества неизвестна.

«За годы войны я не писал, делал офорты, которые были первым моим начинанием в гравюре (1916 год): наброски с натуры на Волге и композиционные офорты. Новизна работы над материалом, сложность технического процесса, разнообразие технических приёмов всё больше и больше увлекали меня, и только летом 1917 года, освобождённый от военной службы, я опять начал работать по живописи», - писал он в «Автобиографии».
Лето и осень 1917 года семья жила в Саратове на Малой Сергиевской улице в доме родителей жены, там же на втором этаже была оборудована мастерская художника (дом сохранился, сейчас это Мичурина, 69). Много времени проводили и на даче под Покровском. Алексей Ильич интенсивно занимался творчеством, а названия его работ говорят сами за себя: «На лодке. Окрестности Покровского», «Молния (гроза на Волге)», «Барки (на Волге)», «Городок на Волге» и другие.

В них – связь его с малой Родиной. Сохранились и фотографии, связанные с Волгой, Саратовом, окрестностями Покровска. Но в конце ноября 1917 года в результате известных событий, когда в Саратове стало неспокойно, он принял решение возвратиться в Москву. Однако уже в марте 1918 года по распоряжению наркома просвещения А. В. Луначарского Алексея Ильича направили в Саратов для руководства делами изобразительного искусства. Это официальная сторона дела. По семейным преданиям неофициальная подоплёка этого направления состояла в том, что нарком, благоволивший и знавший художника, решил удалить его из столицы, где на него начались нападки как на «певца буржуазии», проповедующего в своём творчестве не «революционный авангард», а «буржуазно-романтический» стиль. Эти обвинения в то время были очень серьёзными и могли закончиться для Кравченко весьма плачевно.
«Волга Фото» Новости Фотографии / Фотографии / Знаменитость из Покровской слободы
Саратов Сегодня - новости и журнал
волга
Здоровье в Саратове и Энгельсе
Сайт «Волга Фото» Энгельс и Саратов
«Волга Фото Сайт» 2007-2013
VolgaFoto.RU 2007-2013
Документ от 21/09/2020 08:10