02/09/2025 08:36 Литература Истории
• Как у Вас возникла идея вести дневник?
• Моя мама ещё с третьего класса приучила меня записывать свои мысли.
• А эти записи остались?
• Нет. Уезжая в армию, я все свои дневники запаковал, запечатал, расписался. Там же были и юношеские дневники, о первых встречах с девушками, довольно фривольные. Как сейчас говорят, сексуальные записи. Я взял с мамаши клятву, что она их не прочитает. Она поклялась, конечно, и я их оставил ей на сохранение. Вот такая большая пачка! Домой приезжаю, спрашиваю о дневниках, а она отвечает: «Их нет, я их сожгла». К Рыбинску подходили немцы, и она сослалась на то, что не хотела, чтобы эти дневники достались немцам. Но это чисто женское, пускай бы достались… Она наврала, конечно. Она их распечатала, прочитала и чтобы скрыть следы «преступления», сожгла. Так что их нет. Жаль! Там были и вырезки из газет, и политические новости – чего там только не было! В общем, вёл я его до десятого класса.
• А в армию вас призвали ещё до войны?
• Да, в 1940 году, осенью. Плановый призыв. После десятилетки отгулял лето и с гордостью пошёл в армию. Тогда попасть в армию было гордо и очень престижно.
• Где вас застало начало войны?
• Я был в шестом авиационном бомбардировочном полку, который как раз выехал в лагерь. Он находился в трех километрах от автодороги Минск – Москва. Тогда это была почти единственная в Советском Союзе шикарная асфальтированная, прямая, как ниточка, трасса. И вот мы организовали свой лагерь. Палатки - в лесу, самолёты - в лесу.
• В районе какого города это было?
• От Минска 80 километров. Мы туда приехали буквально за две недели до начала войны. Немцы ещё не успели нанести наш лагерь на свои карты, и поэтому их самолёты летели над нами бомбить Харьков, Киев, а нас не трогали…
В ночь с 21 на 22 июня я находился на посту наблюдения и оповещения связи. В общем, на высокой сосне у нас было оборудовано нечто вроде гнезда, там настил был, телефон полевой, сено, солома. И мы там ночь коротали. Мы должны были наблюдать за небом и сообщать в штаб всё, что видим. Вдвоём мы были. Комаров там нет, ночь проспал. Утром проснулся от гула. Смотрю – наверху самолёты, много-много! И все в одну сторону летят, строем. Я сразу снял трубку и докладываю, что над нами летят самолёты в направлении на восток. Знаки, конечно, не различишь – высоко летят, над перистыми облаками. А перистые облака – это порядка семи-восьми тысяч метров. Из штаба полусонный дежурный мне ответил: «Заткнись, «Сосна»! Какие там самолеты? Никаких самолетов нет». И повесил трубку.
Через пять минут снова над нами летит эскадрилья или полк, не знаю. Я опять позвонил и опять получил по чубам, чтобы не болтал лишнего. А буквально через пять минут уже из штаба звонок: «Немедленно слезайте вниз, тревога!» Мы слезли со своего наблюдательного пункта, телефон там так и оставили и пошли к своей палатке. А там уже почти все. Нас выстроили, комиссар сообщил, что началась война. Рядом с нами стоял батальон авиационного обслуживания. Смотрим, они уже возят боевые бомбы… Мы стояли каре, буквой «П». Три эскадрильи – первая, вторая, третья. В середине – начальство. Всё это нам сообщили, мы хором спели «Интернационал», и командир полка скомандовал лётчикам: «По машинам! Благословляю вас на первый боевой вылет. Задание получите в штабе».
Самолёты у нас были СБ-2 – скоростные бомбардировщики второй модели. Что это такое? Это целиком дюралевые, двухмоторные самолёты, предназначенные для того, чтобы поднимать 800 кг бомб. Радиус действия сравнительно небольшой, и никакой бронезащиты. То есть обыкновенная винтовочная пуля прошивала этот самолёт насквозь, уж не говоря о пулемётной очереди или пушечном снаряде. И вот на таких самолётах наши ребята построились и полетели бомбить… Что бомбить - нам не сказали, мы ведь техники.
Лётчики, наверное, и сами не знали, задание получили чуть ли не в воздухе. Их могли и переориентировать… Конечно, там их встретила мясорубка – полно немецких «Мессершмиттов», которые играючи сбивали наши самолёты. Причём, «Мессершмитты» - это бронированные машины, а наши пулемёты могли стрелять только обыкновенными пулями калибра 9,2… Или 9,8? Не помню точно. В общем, винтовочные патроны. Среди них были и бронебойные, но всё равно они не пробивали.
Когда вернулся наш полк, не досчитались ровно половины. Из 27 машин вернулись 13. Лётчики хмурые, кто бледный, кто красный. Пока мы снова снаряжали машины, проверяли оборудование, оружейники подвешивали бомбы – это минут сорок – лётчики позавтракали. И вот второй боевой вылет. Опять половина не вернулась – машин пять-шесть вернулись. Причём, разбитые, по одному, не строем, над землёй. Они уходили от «Мессершмиттов» на бреющем полёте - так труднее их заметить, потому что сверху они покрашены в зелёный цвет, а снизу – голубовато-белые. С земли-то их прекрасно видно, а вот с высоты на фоне земли – плохо. И некоторым удалось смыться. Человек пять прилетело. Остальные все погибли, сгорели.
Прекратили боевые вылеты, отрапортовали. Нас слили с другим полком: набрали машин двадцать. Ещё был боевой вылет – опять половину сбили. Эта заколдованная «половина» так и была всё время… Потом, когда у нас осталось три машины – это было уже числа 25-26 июня, - их отогнали на формирование с другим полком.
Нас, техсостав, оставили ждать, а лётчиков – у нас был запас лётчиков – погрузили на машины и увезли. Быстро-быстро. Мы об этом и не знали. Оказывается, немец уже подходил к Минску и бомбил его, и старался клещами обхватить его со всех сторон. Мы в самый последний момент выскользнули из этих клещей. Как раз по этой дороге асфальтовой. Причём, вначале машин всё не было и не было. Старший команды капитан Котюргин – мы звали его «начальник-памятник» - всё терпеливо говорил: «Ждём, ждем». Наконец, на третий день у него терпение лопнуло, он велел вскрыть продовольственные склады и запастись продовольствием, что мы и сделали с удовольствием. Громадные продуктовые склады вскрыли, взяли всё, кто что хотел – тушёнка свиная, говяжья, молоко сгущённое.
Я лично набрал молоко сгущённое. Кстати, тогда впервые его попробовал. Нагрузились и попытались идти пешком. Не выходит! Не можем мы, не ученые! Нас не приучали к маршам. Прошли три километра – один ногу натёр, другой устал, третий объелся свиных консервов, в туалет ему надо срочно. Всего нас было, наверное, человек 50 техсостава. Капитан ругается, матерится, но сделать ничего не может – остановились на привал. И в это время наши машины за нами приехали. Боже, какая радость! Все мы погрузились на машины. Мне, как всегда, не повезло, места в машине не досталось, и тогда я лёг – машина ЗиС-3 – между мотором и обтекателем переднего колеса. Там очень удобно лежать! Я лёг, винтовка с примкнутым штыком вперёд – и понеслась! Такое, кстати, я видел в каком-то кино об Октябрьской революции. В общем, нас повезли по дороге Минск – Москва.
Почему-то нам очень везло. Впереди бомбят, а наши машины идут по-прежнему. Потом начинают сзади бомбить, где мы только что были. По сторонам мы видели, как окапываются пэтээровцы. ПТР – это противотанковое ружьё. Это такая здоровенная труба на один выстрел. Она стреляла противотанковым снарядиком небольшим. Каждое ружьё обслуживали двое. Они должны были закопаться в землю и ждать немецкие танки. И бить их. Планировалось, что танки пойдут по дороге и им будут стрелять в бок, где можно пробить… Потом мы узнали, что этого, конечно, не было. Танки проезжали прямо по укрытиям, вставали и крутились на одном месте, засыпая ребят заживо. Вот и весь разговор… Когда мы ехали, знали, что так будет. Ребята храбрились, что-то нам кричали… Видимо, все они погибли, потому что буквально через несколько часов место, где мы проехали, было занято немцами.
Потом нас привезли в Оршу, там нас тоже бомбили. Расположились в лесу. Потерь у нас не было. Ну а дальше поехали на автомашинах в тыл, убегая от стремительно наступающих немцев. Видимо, был приказ спасти живую силу - техников. Они были нужны, чтобы потом воевать. И нас пытались спасти. Спасли! В общем, получилось так, что нас в дороге мало бомбили.
Мне не забыть одну драматическую историю. Ехали мы вместе с лётчиками, а командир эскадрильи – капитан с золотыми погонами, высокий красавец-мужчина, седой, с орденами, сидел, конечно, в кабине. Остановились в одной деревне попить. Навстречу вышли жители местные, и одна бабуля увидела этого капитана и говорит: «Сынок, куда же вы уезжаете? На кого нас бросаете?» Он говорит: «Бабуля, не бойся. Мы скоро вернёмся. Получим новые самолёты и немцев всех раздолбаем». – «Вернётесь?» - «Вернёмся, вернёмся, жди, бабуля». Хотя он знал прекрасно, что скоро мы не вернёмся. И мы все знали. Слушали и молчали.
А дальше начинается странствие. Нас погрузили в вагоны-теплушки, для перевозки лошадей предназначенные, сделали нары, печечку, дырку, чтобы в туалет сходить, и повезли по Московской окружной дороге, причём, долго везли. Наверное, целую неделю по этой дороге ехали. Всё военные эшелоны пропускали, которые шли на запад. Жалостливые жители Подмосковья кормили нас печёной картошкой, давали хлеба, молока. Нас централизованно не кормили, ели то, что давали. Так целый месяц странствовали.
Потом нас привезли в город Будённовск, где мы зимовали. Получили новую материальную часть. Весной из Будённовска поехали на фронт. Там нас быстренько всех переколотили… Самолёты уже были Пе-2, но всё равно их сбивали. Многие сами бились. Лётчики не умели ещё летать на этих самолётах. Бились на посадке, бились на взлёте. Просто падали. Пытались спастись на парашютах. Некоторые спасались, приходили в часть. Но после этого их немедленно отстраняли от полётов, забирали и больше мы их не видели. И судьба нам их неизвестна. Видимо, раз они были сбиты, приходили с территории, занятой врагом, значит, уж всё… Потом мы поехали в Казань.
• Обложка Вашего дневника сделана из металла…
• Когда машина при посадке разобьётся – поломается шасси, погнутся винты – в общем, восстановлению не подлежит, мы с неё снимали всё то, что может пойти в дело. Ну и самолёт весь сделан из дюраля. Он режется ножницами, а в комплекте инструментов как раз ножницы есть.
• Этот дюраль на дневнике – с Пе-2?
• Да, с Пе-2.
• Ваш первый дневник заканчивается в России, а второй начинается уже в Германии. Что было за эти полтора года?
• Было наше наступление, дневник в это время не писал. Не до того было… Белоруссию прошли, зиму зимовали в землянках в Белоруссии. Весной пошли дальше. Осень 44-го нас застала в Польше. Мы уже оккупировали Польшу. И там был наш аэродром. Поляков мы звали «братья-поляцы». Нам объяснили, что они любят торговать, чтобы мы не удивлялись, что они нам начнут предлагать всё. Деньги нам польские давали - гроши. Зарплату. И мы могли у них покупать колбаску, кто хотел – водку, хлеб.
• Давали гроши офицерам или всем военнослужащим абсолютно?
• Я думаю, только офицерским должностям. Солдатам тоже, впрочем, давали, но мало. Я был на офицерской должности. Мне давали хорошо. Я и матери посылал, и себе хватало.
В Польше мы уже жили, как хозяева, как завоеватели. Поляки нас очень уважали. Но я до сих пор не могу забыть такой картины. В местечке, где мы остановились, в каком-то старом замке был костёл. Хороший, действующий. И вот едет польский танк, из него выскакивают три польских офицера, танк останавливается. Офицеры быстро подходят к дверям костёла, каждый становится на одно колено, крестится, снимает головной убор и входит в храм. Там они пробыли недолго. Вышли, сели в танк и помчались дальше. Всё это было сделано красиво, чётко, эффектно, в расчёте на то, что на них смотрят. Мне понравилось.
• Вы говорите, что чувствовали себя как завоеватели. То есть была распущенность, случаи мародёрства?
• Я сказал «завоеватели»? Это не точно. Мы освободители! И никаких конфликтов не было. В Польше нам был строжайший приказ никого не обижать, потому что мы - друзья, освободители… Наши ребята дружили с польскими девушками, и довольно результативно. Сами хозяева-поляки продавали нам колбасу. Им это, видимо, было выгодно, потому что всегда были довольны. Кормили нас прекрасно, жили в замке, а на Новый год у нас был концерт художественной самодеятельности, хорошо организованный. Так что Польшу мы прошли хорошо…
Перед следующим наступлением, ранней весной, мы уже почти дошли до границы с Германией. До границы оставалось километров 40. Немцы уже откатили к Берлину. Аэродром наш всё ещё находился в Польше, потом -перебазировка в Германию. Самолёты улетели, техников погрузили на машины - и мы поехали. И этот момент мне тоже не забыть никогда. Едем по обыкновенной дороге, стоит большой щит голубой, а на нём чёрной краской написано: «Вот она, проклятая Германия». Красиво! Мы прослезились. Довоевались, всё! И дальше уже поехали по Германии.
Домики, ухожено всё – и ни одного человека, всех эвакуировали. Первая наша остановка – аэродром Шнегемюль. Сейчас не знаю, как называется этот город. Но это был большой город, полностью брошенный населением. Перед нами там прошли танкисты, но они прошли быстро, не останавливались. Потом две недели жили истребители, порядком почистили городок. А потом мы. Причём, полуофициально нам было разрешено грабить. Мы завоевали эту землю и могли брать, что хотели. И можно даже было 10-килограммовые посылки отправлять своим родственникам, что мы и делали. Пойдёшь в свободное от дежурства время, наберёшь простынок там, чего есть... Я, например, своей матери пуховую перину закатал в резинку, она получилась маленькая и лёгкая – и отправил. Мать рассказывала потом, что когда получила посылку, долго гадала, что там. Резинку разрезала, размотала, и слежавшаяся перина начала распрямляться. Никто на столе её не трогает, а она растёт и растёт. Мама испугалась, заорала и убежала. Потом с соседями пришла, и они «рассекретили» перину…
Там было очень много припасов всяких. Целиком жили на них, брали только то, что могли унести. У каждого из нас с собой был велосипед. Мы ходили по этому городу по двое-трое. Вот тут мы были действительно завоевателями и делали, что хотели. Многие упражнялись в стрельбе: на подоконник поставят шикарный фарфоровый сервиз, а с другого конца комнаты из карабина: «бах-бах-бах!». Смысл – все чашечки разбить и ни разу не промахнуться. Там я нашёл прекрасную 10-зарядную немецкую снайперскую винтовку и из окошка дома, где находились, - в городе 4-5-этажные дома – я выстрелами на стене противоположного дома написал: «Юра»… Тщеславный был человек…
Приёмников было много. Я как радист интересовался этим. Току, конечно, не было, слушать нельзя было… Аэродром замечательный! Говорили, что под аэродромом – какой-то подземный завод. Но он заминирован, а ворота охранялись нашими патрулями. Мы ходили, смотрели: да, действительно, громадные ворота и возле них охрана. Нас оттуда прогнали.
Аэродром мы заняли быстро. Возле каждой стоянки самолёта – домики аккуратненькие. Мы там работали, иногда ночевали. А дальше за домиками начинается лес. В лесу было очень много трупов немецких солдат. Наших-то похоронили ещё зимой, а немцы как лежали, так и лежат. И буквально сзади нашего вагончика, метрах в 25, лежал немец – в шинели, молодой… Они не пахнут, эти покойники, после зимы. Они сохнут просто. Вони особой не было. Он лежал там довольно долго. Сначала было неудобно, а потом привыкли. Лежит и лежит. А потом кто-то догадался – посадил его спиной к берёзе и сунул в рот сигарету. Уж зачем возились – не знаю…
Когда ходили в столовую кратчайшим путём, там тоже в канаве лежал немец убитый. И один из наших любителей Блока, проходя мимо трупа, декламировал:
Лежит во рву, давно не кошенном,
Лежит и смотрит, как живая,
В цветном платке, на шею брошенном,
Красивая и молодая.
И мы шли дальше вкушать пищу.
Вот так мы жили в Шнегемюле, а потом нас подвезли совсем близко к Берлину. И везде, где нас везли, таблички: «До Берлина 120 км», 110, 80, 60, 50… Последняя наша стоянка была в 50 км от Берлина. Аэродром. Там мы и встретили День Победы.
• Какие разговоры шли среди ваших друзей о стране, о Сталине? Идеологические разговоры были?
• С этим было очень строго. Все знали, что у нас есть «особняк», представитель Комитета госбезопасности в полку. Он был на какой-то там должности, но он ничего не делал по должности. Его дело было собирать… Были осведомители. Рядом со мной спал парень. Я знал, что он осведомитель. Единственный человек, с которым мог говорить откровенно, - Женька Беликов, мой техник полка по радиооборудованию. Московский мальчик…
А я был механик по радиооборудованию… Вот с ним мы вволю наговаривались. Иосифа Виссарионовича звали «папочка», слушали немецкое радио.
Анекдот могу рассказать, который я слушал по немецкому радио… Сталин утром вызывает Берию и говорит: «Как думаешь, Берия, наш народ любит меня? Покорен мне?» - «Да, Иосиф Виссарионович, покорен». – «А интересно узнать, сколько они сейчас получают хлеба?» - «400 грамм в сутки». – «Уменьшите до 200 грамм». На другой день Сталин опять вызывает Берию: «Ну как, уменьшили?» - «Уменьшили». – «Ну и что?» - «Стоят в очереди, молчат». – «Ха, терпеливый народ! Давайте им по 100 грамм давать». По 100 граммов стали давать. Берия опять докладывает: «Стоят в очереди, молчат». – «Ха, объяви им, что совсем не будут давать хлеба». На другой день Берия докладывает: «Ходят, молчат». – «Вот дураки-то, сколько можно терпеть?! Другие взбунтовались бы, а эти терпят. Объяви им, дуракам, что завтра всех вешать будут». На другой день Сталин спрашивает Берию: «Ну как?» - «Как? Становятся в очередь…»
• Германское радио на русском языке вещало?
• Конечно, и ловилось очень хорошо. А я же радист, повернул ручку и слушай… Все сверкачи были под подозрением, ну а мы-то тем более. Одно слово, один взгляд, одна ухмылочка – и считай всё…
• Вы вот рассказали, как один Блока цитировал, и в Ваших дневниках много упоминаний о классиках. Неужели у военнослужащих был такой высокий интеллектуальный уровень в то время?
• В авиацию отбирали после десятилетки. Простых, от сохи, с семи классами там почти не было. Позже случайно попадали, но в основном -интеллектуалы. Знали Есенина, знали Блока. Не забыть один случай. Когда в Польше стояли - вечером делать было нечего, дурака валяли, в комнате сидели, - два парня заспорили. Один очень любил Есенина, а другой ненавидел, говорил, что это сопля, размазня и так далее. Тогда тот, кто любил Есенина, стал громко декламировать его поэму «Чёрный человек». Наизусть. А другой заткнул уши: «Не желаю слушать!» Тогда ему насильно вынули пальцы из ушей, держат за ноги, за руки, держат вчетвером, а тот ему в уши продолжает читать поэму «Чёрный человек». А другой, над кем издевались, орёт: «Ой, спасите! Ой, Боже мой!» Вот так развлекались.
• А были какие-то драки, разборки между собой?
• Нет, нет, никаких драк. Ну не любил меня один «моторяга», не любил, но чтобы до драк…
• Естественно, и дедовщины, наверное, не было?
• Какая дедовщина?! Всё было чисто, спокойно, благородно… В конце войны прислали девочек – метеослужбу. За ними стали ухлёстывать, всех разобрали. Мне досталась… Своей наивной физиономией, своим желанием поговорить, видимо, её соблазнил. Подружились немножко. А потом их перебросили в другую часть, и ничего о ней не знаю.
• О вашем «берлинском периоде» в дневнике написано довольно подробно. А как вы с Хельгой расстались?
• Она меня часто спрашивала: «Как же нам быть? Что делать?» Я ей говорил, что меня могут демобилизовать, отправить в Россию, но я обязательно вернусь, жди меня. И вот однажды я пришёл и говорю: «Хельга, через две недели меня отправляют»... Она плакала, поехала меня провожать до Франкфурта-на-Одере – это пограничная станция с Польшей. Туда приехала, там ходила возле нас. А потом ей надо было уезжать - последний поезд. И мне не забыть её заплаканную мордочку. Я стою на перроне, поезд тронулся, и она мне кричит через окошко: «Юра, Юра, что же дальше будет?» И уехала. И всё…
• Она знала русский язык?
• Да, конечно.
• Именно благодаря общению с вами?
• Да.
• А кто она была, из какой семьи? Работала где-то?
• Ну когда она успела работать, что вы?! Я её нашёл, когда ей было 17 лет. Она кончала немецкую школу для девочек – ферметхен. Там их учили и хозяйству, и читать, и писать. Потом ещё полтора-два года училась на машинке печатать, стала изучать английский язык. И тут появился я.
• Что у неё была за семья?
• Отец – лётчик-истребитель на «Мессершмитте», в 43-м погиб на Восточном фронте. Убили его. Об этом там много говорить не принято было. Были дед, бабка, была мама. И она. Вот такая немецкая семья. Под конец я их подкармливал от своей зарплаты, подтапливал зимой. Зима, по-моему, 46-47-го года у них была очень холодная. Они даже называли её «холодная катастрофа». Берлинцам не хватало топлива, и я чемоданами воровал из гарнизона уголь и привозил им. Для них это было дороже всякой еды. Они ждали меня, как Бога, потому что вечером я приезжал, затапливали посередине комнаты маленькую печурку-буржуйку и сидели грелись и разговаривали. Мы с ней по-русски, те - по-немецки.
• Вы же тоже немецкий язык знали?
• В пределах бытового, немножко. Обычно я рекомендовался так: «В немецком я 20 % понимаю и 10 % говорю». У них всё в процентах. Даже вплоть до того, что… У меня там ещё была девочка - до Хельги, немка. Когда я её, наконец, уговорил, она меня перед самым началом спросила по-немецки: «Ребёнка не будет?» - «Не будет». – «Сто процентов гарантии?..» Меня это убило, русская бы так никогда не сказала. А она ляпнула. Уж что там дальше, как с «гарантией» - не знаю…
• Как к вам относилась семья Хельги?
• Меня любили. Ведь я же приносил деньги, приносил топливо… Её дед был портной. Я однажды заскочил в его мастерскую. В момент, когда заказывал, она вышла в мастерскую. Я как увидел её, глаза вытаращил, а отвернуться не смог. А женщины это мгновенно понимают. Потом я зачастил к этому деду, привёл своего друга, потом вся эскадрилья там обшивалась. Шили брюки, кители, а я был посредником… Естественно, знакомство наше переросло в дружбу и любовь…
• Вы уехали в Россию… И что дальше?
• Я очень тосковал. Писал письма. Впоследствии выяснил, что и она мне писала. Я ничего не получал, она тоже. Мои письма мне не возвращали. Написал штук 10-15 на протяжении нескольких месяцев – и ни ответа, ни привета. Ну что дальше писать? Я понял, что писать нельзя, надо было прорываться в Германию. Но туда прорваться было невозможно. И только в 1959 году мне правдами и неправдами удалось устроиться служащим Советской армии в городе Вернойч. Это группа Советских войск в германии.
Запись беседы с Юрием Алексеевичем Номофиловым (Энгельс, 19 апреля 2006 года)
• Моя мама ещё с третьего класса приучила меня записывать свои мысли.
• А эти записи остались?
• Нет. Уезжая в армию, я все свои дневники запаковал, запечатал, расписался. Там же были и юношеские дневники, о первых встречах с девушками, довольно фривольные. Как сейчас говорят, сексуальные записи. Я взял с мамаши клятву, что она их не прочитает. Она поклялась, конечно, и я их оставил ей на сохранение. Вот такая большая пачка! Домой приезжаю, спрашиваю о дневниках, а она отвечает: «Их нет, я их сожгла». К Рыбинску подходили немцы, и она сослалась на то, что не хотела, чтобы эти дневники достались немцам. Но это чисто женское, пускай бы достались… Она наврала, конечно. Она их распечатала, прочитала и чтобы скрыть следы «преступления», сожгла. Так что их нет. Жаль! Там были и вырезки из газет, и политические новости – чего там только не было! В общем, вёл я его до десятого класса.
• А в армию вас призвали ещё до войны?
• Да, в 1940 году, осенью. Плановый призыв. После десятилетки отгулял лето и с гордостью пошёл в армию. Тогда попасть в армию было гордо и очень престижно.
• Где вас застало начало войны?
• Я был в шестом авиационном бомбардировочном полку, который как раз выехал в лагерь. Он находился в трех километрах от автодороги Минск – Москва. Тогда это была почти единственная в Советском Союзе шикарная асфальтированная, прямая, как ниточка, трасса. И вот мы организовали свой лагерь. Палатки - в лесу, самолёты - в лесу.
• В районе какого города это было?
• От Минска 80 километров. Мы туда приехали буквально за две недели до начала войны. Немцы ещё не успели нанести наш лагерь на свои карты, и поэтому их самолёты летели над нами бомбить Харьков, Киев, а нас не трогали…
В ночь с 21 на 22 июня я находился на посту наблюдения и оповещения связи. В общем, на высокой сосне у нас было оборудовано нечто вроде гнезда, там настил был, телефон полевой, сено, солома. И мы там ночь коротали. Мы должны были наблюдать за небом и сообщать в штаб всё, что видим. Вдвоём мы были. Комаров там нет, ночь проспал. Утром проснулся от гула. Смотрю – наверху самолёты, много-много! И все в одну сторону летят, строем. Я сразу снял трубку и докладываю, что над нами летят самолёты в направлении на восток. Знаки, конечно, не различишь – высоко летят, над перистыми облаками. А перистые облака – это порядка семи-восьми тысяч метров. Из штаба полусонный дежурный мне ответил: «Заткнись, «Сосна»! Какие там самолеты? Никаких самолетов нет». И повесил трубку.
Через пять минут снова над нами летит эскадрилья или полк, не знаю. Я опять позвонил и опять получил по чубам, чтобы не болтал лишнего. А буквально через пять минут уже из штаба звонок: «Немедленно слезайте вниз, тревога!» Мы слезли со своего наблюдательного пункта, телефон там так и оставили и пошли к своей палатке. А там уже почти все. Нас выстроили, комиссар сообщил, что началась война. Рядом с нами стоял батальон авиационного обслуживания. Смотрим, они уже возят боевые бомбы… Мы стояли каре, буквой «П». Три эскадрильи – первая, вторая, третья. В середине – начальство. Всё это нам сообщили, мы хором спели «Интернационал», и командир полка скомандовал лётчикам: «По машинам! Благословляю вас на первый боевой вылет. Задание получите в штабе».
Самолёты у нас были СБ-2 – скоростные бомбардировщики второй модели. Что это такое? Это целиком дюралевые, двухмоторные самолёты, предназначенные для того, чтобы поднимать 800 кг бомб. Радиус действия сравнительно небольшой, и никакой бронезащиты. То есть обыкновенная винтовочная пуля прошивала этот самолёт насквозь, уж не говоря о пулемётной очереди или пушечном снаряде. И вот на таких самолётах наши ребята построились и полетели бомбить… Что бомбить - нам не сказали, мы ведь техники.
Лётчики, наверное, и сами не знали, задание получили чуть ли не в воздухе. Их могли и переориентировать… Конечно, там их встретила мясорубка – полно немецких «Мессершмиттов», которые играючи сбивали наши самолёты. Причём, «Мессершмитты» - это бронированные машины, а наши пулемёты могли стрелять только обыкновенными пулями калибра 9,2… Или 9,8? Не помню точно. В общем, винтовочные патроны. Среди них были и бронебойные, но всё равно они не пробивали.
Когда вернулся наш полк, не досчитались ровно половины. Из 27 машин вернулись 13. Лётчики хмурые, кто бледный, кто красный. Пока мы снова снаряжали машины, проверяли оборудование, оружейники подвешивали бомбы – это минут сорок – лётчики позавтракали. И вот второй боевой вылет. Опять половина не вернулась – машин пять-шесть вернулись. Причём, разбитые, по одному, не строем, над землёй. Они уходили от «Мессершмиттов» на бреющем полёте - так труднее их заметить, потому что сверху они покрашены в зелёный цвет, а снизу – голубовато-белые. С земли-то их прекрасно видно, а вот с высоты на фоне земли – плохо. И некоторым удалось смыться. Человек пять прилетело. Остальные все погибли, сгорели.
Прекратили боевые вылеты, отрапортовали. Нас слили с другим полком: набрали машин двадцать. Ещё был боевой вылет – опять половину сбили. Эта заколдованная «половина» так и была всё время… Потом, когда у нас осталось три машины – это было уже числа 25-26 июня, - их отогнали на формирование с другим полком.
Нас, техсостав, оставили ждать, а лётчиков – у нас был запас лётчиков – погрузили на машины и увезли. Быстро-быстро. Мы об этом и не знали. Оказывается, немец уже подходил к Минску и бомбил его, и старался клещами обхватить его со всех сторон. Мы в самый последний момент выскользнули из этих клещей. Как раз по этой дороге асфальтовой. Причём, вначале машин всё не было и не было. Старший команды капитан Котюргин – мы звали его «начальник-памятник» - всё терпеливо говорил: «Ждём, ждем». Наконец, на третий день у него терпение лопнуло, он велел вскрыть продовольственные склады и запастись продовольствием, что мы и сделали с удовольствием. Громадные продуктовые склады вскрыли, взяли всё, кто что хотел – тушёнка свиная, говяжья, молоко сгущённое.
Я лично набрал молоко сгущённое. Кстати, тогда впервые его попробовал. Нагрузились и попытались идти пешком. Не выходит! Не можем мы, не ученые! Нас не приучали к маршам. Прошли три километра – один ногу натёр, другой устал, третий объелся свиных консервов, в туалет ему надо срочно. Всего нас было, наверное, человек 50 техсостава. Капитан ругается, матерится, но сделать ничего не может – остановились на привал. И в это время наши машины за нами приехали. Боже, какая радость! Все мы погрузились на машины. Мне, как всегда, не повезло, места в машине не досталось, и тогда я лёг – машина ЗиС-3 – между мотором и обтекателем переднего колеса. Там очень удобно лежать! Я лёг, винтовка с примкнутым штыком вперёд – и понеслась! Такое, кстати, я видел в каком-то кино об Октябрьской революции. В общем, нас повезли по дороге Минск – Москва.
Почему-то нам очень везло. Впереди бомбят, а наши машины идут по-прежнему. Потом начинают сзади бомбить, где мы только что были. По сторонам мы видели, как окапываются пэтээровцы. ПТР – это противотанковое ружьё. Это такая здоровенная труба на один выстрел. Она стреляла противотанковым снарядиком небольшим. Каждое ружьё обслуживали двое. Они должны были закопаться в землю и ждать немецкие танки. И бить их. Планировалось, что танки пойдут по дороге и им будут стрелять в бок, где можно пробить… Потом мы узнали, что этого, конечно, не было. Танки проезжали прямо по укрытиям, вставали и крутились на одном месте, засыпая ребят заживо. Вот и весь разговор… Когда мы ехали, знали, что так будет. Ребята храбрились, что-то нам кричали… Видимо, все они погибли, потому что буквально через несколько часов место, где мы проехали, было занято немцами.
Потом нас привезли в Оршу, там нас тоже бомбили. Расположились в лесу. Потерь у нас не было. Ну а дальше поехали на автомашинах в тыл, убегая от стремительно наступающих немцев. Видимо, был приказ спасти живую силу - техников. Они были нужны, чтобы потом воевать. И нас пытались спасти. Спасли! В общем, получилось так, что нас в дороге мало бомбили.
Мне не забыть одну драматическую историю. Ехали мы вместе с лётчиками, а командир эскадрильи – капитан с золотыми погонами, высокий красавец-мужчина, седой, с орденами, сидел, конечно, в кабине. Остановились в одной деревне попить. Навстречу вышли жители местные, и одна бабуля увидела этого капитана и говорит: «Сынок, куда же вы уезжаете? На кого нас бросаете?» Он говорит: «Бабуля, не бойся. Мы скоро вернёмся. Получим новые самолёты и немцев всех раздолбаем». – «Вернётесь?» - «Вернёмся, вернёмся, жди, бабуля». Хотя он знал прекрасно, что скоро мы не вернёмся. И мы все знали. Слушали и молчали.
А дальше начинается странствие. Нас погрузили в вагоны-теплушки, для перевозки лошадей предназначенные, сделали нары, печечку, дырку, чтобы в туалет сходить, и повезли по Московской окружной дороге, причём, долго везли. Наверное, целую неделю по этой дороге ехали. Всё военные эшелоны пропускали, которые шли на запад. Жалостливые жители Подмосковья кормили нас печёной картошкой, давали хлеба, молока. Нас централизованно не кормили, ели то, что давали. Так целый месяц странствовали.
Потом нас привезли в город Будённовск, где мы зимовали. Получили новую материальную часть. Весной из Будённовска поехали на фронт. Там нас быстренько всех переколотили… Самолёты уже были Пе-2, но всё равно их сбивали. Многие сами бились. Лётчики не умели ещё летать на этих самолётах. Бились на посадке, бились на взлёте. Просто падали. Пытались спастись на парашютах. Некоторые спасались, приходили в часть. Но после этого их немедленно отстраняли от полётов, забирали и больше мы их не видели. И судьба нам их неизвестна. Видимо, раз они были сбиты, приходили с территории, занятой врагом, значит, уж всё… Потом мы поехали в Казань.
• Обложка Вашего дневника сделана из металла…
• Когда машина при посадке разобьётся – поломается шасси, погнутся винты – в общем, восстановлению не подлежит, мы с неё снимали всё то, что может пойти в дело. Ну и самолёт весь сделан из дюраля. Он режется ножницами, а в комплекте инструментов как раз ножницы есть.
• Этот дюраль на дневнике – с Пе-2?
• Да, с Пе-2.
• Ваш первый дневник заканчивается в России, а второй начинается уже в Германии. Что было за эти полтора года?
• Было наше наступление, дневник в это время не писал. Не до того было… Белоруссию прошли, зиму зимовали в землянках в Белоруссии. Весной пошли дальше. Осень 44-го нас застала в Польше. Мы уже оккупировали Польшу. И там был наш аэродром. Поляков мы звали «братья-поляцы». Нам объяснили, что они любят торговать, чтобы мы не удивлялись, что они нам начнут предлагать всё. Деньги нам польские давали - гроши. Зарплату. И мы могли у них покупать колбаску, кто хотел – водку, хлеб.
• Давали гроши офицерам или всем военнослужащим абсолютно?
• Я думаю, только офицерским должностям. Солдатам тоже, впрочем, давали, но мало. Я был на офицерской должности. Мне давали хорошо. Я и матери посылал, и себе хватало.
В Польше мы уже жили, как хозяева, как завоеватели. Поляки нас очень уважали. Но я до сих пор не могу забыть такой картины. В местечке, где мы остановились, в каком-то старом замке был костёл. Хороший, действующий. И вот едет польский танк, из него выскакивают три польских офицера, танк останавливается. Офицеры быстро подходят к дверям костёла, каждый становится на одно колено, крестится, снимает головной убор и входит в храм. Там они пробыли недолго. Вышли, сели в танк и помчались дальше. Всё это было сделано красиво, чётко, эффектно, в расчёте на то, что на них смотрят. Мне понравилось.
• Вы говорите, что чувствовали себя как завоеватели. То есть была распущенность, случаи мародёрства?
• Я сказал «завоеватели»? Это не точно. Мы освободители! И никаких конфликтов не было. В Польше нам был строжайший приказ никого не обижать, потому что мы - друзья, освободители… Наши ребята дружили с польскими девушками, и довольно результативно. Сами хозяева-поляки продавали нам колбасу. Им это, видимо, было выгодно, потому что всегда были довольны. Кормили нас прекрасно, жили в замке, а на Новый год у нас был концерт художественной самодеятельности, хорошо организованный. Так что Польшу мы прошли хорошо…
Перед следующим наступлением, ранней весной, мы уже почти дошли до границы с Германией. До границы оставалось километров 40. Немцы уже откатили к Берлину. Аэродром наш всё ещё находился в Польше, потом -перебазировка в Германию. Самолёты улетели, техников погрузили на машины - и мы поехали. И этот момент мне тоже не забыть никогда. Едем по обыкновенной дороге, стоит большой щит голубой, а на нём чёрной краской написано: «Вот она, проклятая Германия». Красиво! Мы прослезились. Довоевались, всё! И дальше уже поехали по Германии.
Домики, ухожено всё – и ни одного человека, всех эвакуировали. Первая наша остановка – аэродром Шнегемюль. Сейчас не знаю, как называется этот город. Но это был большой город, полностью брошенный населением. Перед нами там прошли танкисты, но они прошли быстро, не останавливались. Потом две недели жили истребители, порядком почистили городок. А потом мы. Причём, полуофициально нам было разрешено грабить. Мы завоевали эту землю и могли брать, что хотели. И можно даже было 10-килограммовые посылки отправлять своим родственникам, что мы и делали. Пойдёшь в свободное от дежурства время, наберёшь простынок там, чего есть... Я, например, своей матери пуховую перину закатал в резинку, она получилась маленькая и лёгкая – и отправил. Мать рассказывала потом, что когда получила посылку, долго гадала, что там. Резинку разрезала, размотала, и слежавшаяся перина начала распрямляться. Никто на столе её не трогает, а она растёт и растёт. Мама испугалась, заорала и убежала. Потом с соседями пришла, и они «рассекретили» перину…
Там было очень много припасов всяких. Целиком жили на них, брали только то, что могли унести. У каждого из нас с собой был велосипед. Мы ходили по этому городу по двое-трое. Вот тут мы были действительно завоевателями и делали, что хотели. Многие упражнялись в стрельбе: на подоконник поставят шикарный фарфоровый сервиз, а с другого конца комнаты из карабина: «бах-бах-бах!». Смысл – все чашечки разбить и ни разу не промахнуться. Там я нашёл прекрасную 10-зарядную немецкую снайперскую винтовку и из окошка дома, где находились, - в городе 4-5-этажные дома – я выстрелами на стене противоположного дома написал: «Юра»… Тщеславный был человек…
Приёмников было много. Я как радист интересовался этим. Току, конечно, не было, слушать нельзя было… Аэродром замечательный! Говорили, что под аэродромом – какой-то подземный завод. Но он заминирован, а ворота охранялись нашими патрулями. Мы ходили, смотрели: да, действительно, громадные ворота и возле них охрана. Нас оттуда прогнали.
Аэродром мы заняли быстро. Возле каждой стоянки самолёта – домики аккуратненькие. Мы там работали, иногда ночевали. А дальше за домиками начинается лес. В лесу было очень много трупов немецких солдат. Наших-то похоронили ещё зимой, а немцы как лежали, так и лежат. И буквально сзади нашего вагончика, метрах в 25, лежал немец – в шинели, молодой… Они не пахнут, эти покойники, после зимы. Они сохнут просто. Вони особой не было. Он лежал там довольно долго. Сначала было неудобно, а потом привыкли. Лежит и лежит. А потом кто-то догадался – посадил его спиной к берёзе и сунул в рот сигарету. Уж зачем возились – не знаю…
Когда ходили в столовую кратчайшим путём, там тоже в канаве лежал немец убитый. И один из наших любителей Блока, проходя мимо трупа, декламировал:
Лежит во рву, давно не кошенном,
Лежит и смотрит, как живая,
В цветном платке, на шею брошенном,
Красивая и молодая.
И мы шли дальше вкушать пищу.
Вот так мы жили в Шнегемюле, а потом нас подвезли совсем близко к Берлину. И везде, где нас везли, таблички: «До Берлина 120 км», 110, 80, 60, 50… Последняя наша стоянка была в 50 км от Берлина. Аэродром. Там мы и встретили День Победы.
• Какие разговоры шли среди ваших друзей о стране, о Сталине? Идеологические разговоры были?
• С этим было очень строго. Все знали, что у нас есть «особняк», представитель Комитета госбезопасности в полку. Он был на какой-то там должности, но он ничего не делал по должности. Его дело было собирать… Были осведомители. Рядом со мной спал парень. Я знал, что он осведомитель. Единственный человек, с которым мог говорить откровенно, - Женька Беликов, мой техник полка по радиооборудованию. Московский мальчик…
А я был механик по радиооборудованию… Вот с ним мы вволю наговаривались. Иосифа Виссарионовича звали «папочка», слушали немецкое радио.
Анекдот могу рассказать, который я слушал по немецкому радио… Сталин утром вызывает Берию и говорит: «Как думаешь, Берия, наш народ любит меня? Покорен мне?» - «Да, Иосиф Виссарионович, покорен». – «А интересно узнать, сколько они сейчас получают хлеба?» - «400 грамм в сутки». – «Уменьшите до 200 грамм». На другой день Сталин опять вызывает Берию: «Ну как, уменьшили?» - «Уменьшили». – «Ну и что?» - «Стоят в очереди, молчат». – «Ха, терпеливый народ! Давайте им по 100 грамм давать». По 100 граммов стали давать. Берия опять докладывает: «Стоят в очереди, молчат». – «Ха, объяви им, что совсем не будут давать хлеба». На другой день Берия докладывает: «Ходят, молчат». – «Вот дураки-то, сколько можно терпеть?! Другие взбунтовались бы, а эти терпят. Объяви им, дуракам, что завтра всех вешать будут». На другой день Сталин спрашивает Берию: «Ну как?» - «Как? Становятся в очередь…»
• Германское радио на русском языке вещало?
• Конечно, и ловилось очень хорошо. А я же радист, повернул ручку и слушай… Все сверкачи были под подозрением, ну а мы-то тем более. Одно слово, один взгляд, одна ухмылочка – и считай всё…
• Вы вот рассказали, как один Блока цитировал, и в Ваших дневниках много упоминаний о классиках. Неужели у военнослужащих был такой высокий интеллектуальный уровень в то время?
• В авиацию отбирали после десятилетки. Простых, от сохи, с семи классами там почти не было. Позже случайно попадали, но в основном -интеллектуалы. Знали Есенина, знали Блока. Не забыть один случай. Когда в Польше стояли - вечером делать было нечего, дурака валяли, в комнате сидели, - два парня заспорили. Один очень любил Есенина, а другой ненавидел, говорил, что это сопля, размазня и так далее. Тогда тот, кто любил Есенина, стал громко декламировать его поэму «Чёрный человек». Наизусть. А другой заткнул уши: «Не желаю слушать!» Тогда ему насильно вынули пальцы из ушей, держат за ноги, за руки, держат вчетвером, а тот ему в уши продолжает читать поэму «Чёрный человек». А другой, над кем издевались, орёт: «Ой, спасите! Ой, Боже мой!» Вот так развлекались.
• А были какие-то драки, разборки между собой?
• Нет, нет, никаких драк. Ну не любил меня один «моторяга», не любил, но чтобы до драк…
• Естественно, и дедовщины, наверное, не было?
• Какая дедовщина?! Всё было чисто, спокойно, благородно… В конце войны прислали девочек – метеослужбу. За ними стали ухлёстывать, всех разобрали. Мне досталась… Своей наивной физиономией, своим желанием поговорить, видимо, её соблазнил. Подружились немножко. А потом их перебросили в другую часть, и ничего о ней не знаю.
• О вашем «берлинском периоде» в дневнике написано довольно подробно. А как вы с Хельгой расстались?
• Она меня часто спрашивала: «Как же нам быть? Что делать?» Я ей говорил, что меня могут демобилизовать, отправить в Россию, но я обязательно вернусь, жди меня. И вот однажды я пришёл и говорю: «Хельга, через две недели меня отправляют»... Она плакала, поехала меня провожать до Франкфурта-на-Одере – это пограничная станция с Польшей. Туда приехала, там ходила возле нас. А потом ей надо было уезжать - последний поезд. И мне не забыть её заплаканную мордочку. Я стою на перроне, поезд тронулся, и она мне кричит через окошко: «Юра, Юра, что же дальше будет?» И уехала. И всё…
• Она знала русский язык?
• Да, конечно.
• Именно благодаря общению с вами?
• Да.
• А кто она была, из какой семьи? Работала где-то?
• Ну когда она успела работать, что вы?! Я её нашёл, когда ей было 17 лет. Она кончала немецкую школу для девочек – ферметхен. Там их учили и хозяйству, и читать, и писать. Потом ещё полтора-два года училась на машинке печатать, стала изучать английский язык. И тут появился я.
• Что у неё была за семья?
• Отец – лётчик-истребитель на «Мессершмитте», в 43-м погиб на Восточном фронте. Убили его. Об этом там много говорить не принято было. Были дед, бабка, была мама. И она. Вот такая немецкая семья. Под конец я их подкармливал от своей зарплаты, подтапливал зимой. Зима, по-моему, 46-47-го года у них была очень холодная. Они даже называли её «холодная катастрофа». Берлинцам не хватало топлива, и я чемоданами воровал из гарнизона уголь и привозил им. Для них это было дороже всякой еды. Они ждали меня, как Бога, потому что вечером я приезжал, затапливали посередине комнаты маленькую печурку-буржуйку и сидели грелись и разговаривали. Мы с ней по-русски, те - по-немецки.
• Вы же тоже немецкий язык знали?
• В пределах бытового, немножко. Обычно я рекомендовался так: «В немецком я 20 % понимаю и 10 % говорю». У них всё в процентах. Даже вплоть до того, что… У меня там ещё была девочка - до Хельги, немка. Когда я её, наконец, уговорил, она меня перед самым началом спросила по-немецки: «Ребёнка не будет?» - «Не будет». – «Сто процентов гарантии?..» Меня это убило, русская бы так никогда не сказала. А она ляпнула. Уж что там дальше, как с «гарантией» - не знаю…
• Как к вам относилась семья Хельги?
• Меня любили. Ведь я же приносил деньги, приносил топливо… Её дед был портной. Я однажды заскочил в его мастерскую. В момент, когда заказывал, она вышла в мастерскую. Я как увидел её, глаза вытаращил, а отвернуться не смог. А женщины это мгновенно понимают. Потом я зачастил к этому деду, привёл своего друга, потом вся эскадрилья там обшивалась. Шили брюки, кители, а я был посредником… Естественно, знакомство наше переросло в дружбу и любовь…
• Вы уехали в Россию… И что дальше?
• Я очень тосковал. Писал письма. Впоследствии выяснил, что и она мне писала. Я ничего не получал, она тоже. Мои письма мне не возвращали. Написал штук 10-15 на протяжении нескольких месяцев – и ни ответа, ни привета. Ну что дальше писать? Я понял, что писать нельзя, надо было прорываться в Германию. Но туда прорваться было невозможно. И только в 1959 году мне правдами и неправдами удалось устроиться служащим Советской армии в городе Вернойч. Это группа Советских войск в германии.
Запись беседы с Юрием Алексеевичем Номофиловым (Энгельс, 19 апреля 2006 года)
Рубрики: Литература Истории
«Волга Фото» Новости Фотографии / Фотографии / Беседа с Юрием Алексеевичем Номофиловым