Беседа с Юрием Алексеевичем Номофиловым II

• А этот промежуток до 59-го года что делали?

• Окончил техникум, работал на авиамоторостроительном заводе в Рыбинске. Потом меня выдвинули директором завода очковой оптики, три года проработал. Если бы оставался на авиамоторном, меня бы за границу не выпустили. Потом под Москвой немного пожили, поработал в конструкторском бюро, и там мне предложили поехать за границу.

• Вы уже женаты были?

• Да. И предложили-то не мне, а жене! Она у меня была такая сексапильная дамочка. Была в военкомате на комиссии – она врач – и там, видимо, возник разговор о вакансии. Но ехать надо было только с мужем. «А он согласится?» - «Согласится». И муж согласился.

• Она была не в курсе ваших отношений с Хельгой?

- Нет, конечно… Первое, что я в Германии сделал, когда приехал, - а там моя работа была связана с командировками - в одну из первых командировок, пренебрегая всевозможными запретами и всем прочим, сел в поезд и поехал в Берлин. Мы жили в 100 км от Берлина. Примерно в середине дня приехал в Берлин, разыскал Лихтенберг - там близко до мастерской, и к Хельге своей. Это был 59-й год. Смотрю, на крыльце мастерской стоит дедушка, как будто и не было этих лет. Я к нему. Поздоровались. Прижался я к нему, обнял. И первое моё слово было – Хельга. Он всё понял и ответил мне, что Хельги нет. «Как так?» - «Вышла замуж в Западный Берлин. За инженера, за хорошего человека.

Она живёт с ним, она счастлива, и я тебе ничего о ней не скажу. И тебе запрещаю её искать, не тревожь её. Она тебя ждала восемь лет, не дождалась и сейчас строит свою новую жизнь». Я говорю: «Хоть фотографию покажи». Он показал: цветная, в то время это была редкость, она со своим мужем в отпуске в Испании. Сфотографировались на балконе или на веранде какого-то испанского ресторанчика. Внизу там виден склон с цитрусовыми, она сидит за столиком, в сарафанчике – в том самом, в котором я её любил. Я удивился, неужели тот самый? Или новый сшила такой же? Рядом с ней сидит бесцветный немец… Никакого отличительного признака у него нет, так, бесцветная личность… Я ещё раз попросил: «Адрес, скажи хоть какой-нибудь адрес!» - «Нет, нет и нет!» - «Дай хоть фотографию». – «Нет, и фотографии я тебе не дам». Отнял у меня фотографию и спрятал… И на этом кончились мои попытки…

То есть нет, на этом начались! Ведь потом, в конце своего двухлетнего пребывания в Германии, я-таки попытался проникнуть в Западный Берлин. Это было невозможно, была стена, но я хотел её там поискать, хоть повидать одним глазочком. И проболтался об этом своём желании тому, кому не нужно. Этот человек сообщил тому, кому было нужно. За мной была установлена слежка, провокация, и из моего желания заглянуть туда сделали вывод, что я хочу убежать… И судебный процесс был обставлен таким образом, будто я хотел эмигрировать, изменить Родине. А за это давали 10 лет. И первым приговором мне было 10 лет. Потом я написал кассационную жалобу. Суд в Москве дело пересмотрел, поскольку всё оно дутое, всё придуманное. Оставили мне на всякий случай четыре года. После 10 лет четыре года для меня были спасением. Я плакал от радости, потому что мне вообще оставалось отсидеть три года, потому что почти год я мотался по Германии по всяким изоляторам.

Сидел я в Потсдамском следственном изоляторе, и занимался со мной полковник Шарапов Федор Егорович, начальник следственного отдела Группы Советских войск в Германии. Такая шишка! Он мечтал, чтобы я был Пеньковским. В то время в Москве как раз поймали Пеньковского, и следователи все получили ордена, погоны, звёздочки. Он обрадовался, что ему попалось такое дело, что он меня раскрутит на шпионство, но раскручивать было нечего. Не получилось. Остались лишь мечты…
Их этих четырёх лет я отсидел всего три, один год мне сняли – помиловали. Первая же моя просьба о помиловании была удовлетворена.
Я считаю, что эти три года, которые я провёл в лагере, тоже не пропали для меня даром. Я видел там интереснейших людей.

• А где вы сидели?

• В Мордовии. Боже, кого там только не было! Там сидели учёные из Московского государственного университета, были ученые-богословы, баптисты, католики. Были евреи. Сидел один старый еврей: он восемь раз подавал заявление, чтобы его отпустили на Родину. Он так надоел своими заявлениями, что его взяли и посадили в лагерь.

• Какие это были годы?

• Шестидесятый – шестьдесят третий.

• Была же ведь «хрущёвская оттепель»!

• Да, уже началась «оттепель». И как ни странно, в этом лагере был замечательный порядок. Было всё по уставу, лагерь политический, работали все на интересной работе. Единственное, чего не было, – это права выйти за колючую проволоку. И не было женщин. А так было всё. Были команды волейбольные, футбольные. Был партнёр у меня – мы с ним играли в бадминтон. Тогда эта игра только появилась. Причем, парень однорукий…

У него история такая. Он хотел убежать на шлюпке в Швецию. Его посреди Балтийского моря поймали наши. Дали ему 10 лет за попытку измены Родине. Он просидел три года и убежал. Ухитрился убежать. Молодой, крепкий, здоровый парень. Вся смена, при которой он убежал, искала его два дня. Нашли. Он сидел на берёзе высоко-высоко, в ветвях замаскировался. «Уж как они меня нашли – не знаю», - говорил он. И что дальше они с ним сделали? Привязали лицом к берёзе, завязали ему руки, как будто он обнимает дерево, и сзади, с расстояния метров 50-60 стали стрелять ему в спину из автомата. Вроде бы имитация побега, пули в спину. Думали, что убили. Развязали его, кинули на телегу, едут домой. А в морге он пришёл в себя, подал признаки жизни. Его в санчасть. Одну руку – левую – спасли, правую отрезали, раны зашили. Остался жив… Ему добавили за побег немного – три года. Так положено было. И вот он, однорукий, доживал в лагере свои 13 лет. Когда я был с ним, ему оставалось сидеть почти десять лет… У него были родственники, он латыш. Ему прислали бадминтон. Я умел играть, и мы играли… Теперь вот подумайте, как он может любить Россию, русских? У многих латышей если не такая биография, то сходная. О какой дружбе, о каком взаимопонимании может идти речь после такого?.. Там мы все были друзья.

• Каким образом ваши дневники попали в КГБ?

• Я сам, дурак, сказал, что у меня есть дневники. Они были у мамы, закручены в газету, заклеены. Я возьми да и ляпни своему следователю. «Какие дневники?» - «Военные». «Военные?! Где они?» - «У матери». Он записал себе в книжечку, а потом я смотрю – батюшки! – а они у него уже… Съездили в Рыбинск, привезли… Он искал, нет ли там какого намёка на мою связь с заграницей, мои какие-то шпионские дела и всё прочее. Ничего он там не нашел. Но он их приобщил к делу и мне не отдал.

• После этого вы пытались вновь найти Хельгу?

• Нет.

• Она знала ваш рыбинский адрес?

• Да, конечно… Общение с заграницей у нас было, в общем-то, под запретом. Это был минус для человека. А мама моя умерла ещё до перестройки.

• Почему вас так легко помиловали? Вы покаялись?

• Я просто написал прошение… Прежде всего я работал хорошо. У нас там был завод шелушителей. Это небольшие машинки, которые должны быть на каждом элеваторе, для определения качества пшёнки. Так вот, этими машинками мы снабжали весь Советский Союз. Я там был конструктором, много внёс рацпредложений, старался. Я был дисциплинированный, был председателем совета дружины. Согласился быть. Был редактором стенной газеты. Лицо довольно заметное. И мне сам начальник отряда сказал: «Чего ты тянешь срок? Пиши просьбу о помиловании, и тебя отпустят. Я подпишу». Я написал, и через два месяца мне заявляют: «Да, пожалуйста, вы помилованы». Я не досидел два дня до трёх лет. Меня отпустили. С хорошими деньгами.

Когда шло следствие, я получил в своё распоряжение все три тома своего дела для ознакомления. Такой порядок. Я сидел, читал их и удивлялся, насколько все люди трусливы, подлы, как они меня заваливали, как врали, что я вёл антисоветские разговоры, что я вообще антисоветчик такой-сякой. И только, как ни странно, одна моя жена сказала: «Нет, я этому не верю. Он не мог планировать побег на Запад, не мог говорить этого и этого». Вела себя благородно. Когда я это прочитал, решил про себя, что после лагеря я должен ей устроить хорошую жизнь. И я, когда вышел из лагеря, первые пять лет посвятил тому, чтобы перевезти её в город Бендеры Молдавской ССР, устроить ей там кооперативную квартиру, устроить её на хорошую работу. Чтобы сын в прекрасной школе учился. И только после этого я поехал в Среднюю Азию на заработки. Потому что в Бендерах хорошо – тепло, фрукты, вино…

• А почему именно Бендеры? Родственники там были?

• Нет. После освобождения я поехал в Рыбинск, там всё обговорили, и я поехал искать место под солнцем, где нам троим будет хорошо. Надо было найти такое место, чтобы нас прописали, чтобы была хорошая работа мне, ей и хорошая школа сыну. И квартира. Я побывал в 5-6 городах, нигде все условия не совпадали, а в Бендерах всё совпало. И жизнь неплохая. Это же ведь курортный городок. Он на железной дороге стоит, и туда почему-то - традиционно, видимо, - ленинградцы ездили в отпуск. Они к нам приезжали, как в Сочи, потому что Бендеры мало чем отличаются от Сочи. Это хороший город. Стоит на высоком берегу Днестра…

В Средней Азии для русских было громадное количество возможностей. Я приехал в ПМК - промвентиляцию и заявил, что согласен работать у них прорабом. Приехал в Самарканд, а участки были разбросаны по всему Узбекистану. Мне участок достался в Ургенче. Там и работал, и жил, и процветал несколько лет.

• А жена?

• Мы не расходились, но она со мной не поехала. Во-первых, я ей отсылал деньги. Зарплата у меня 115 руб. заводских в Бендерах поднялась в Ургенче до 450 руб. Вы можете понять разницу? Я посылал ей больший деньги, и маме посылал. Все мы были обеспечены. Работа была трудная, климат ужасный. В Ургенче я получил двухкомнатную квартиру. Нашёл ей работу врача – она отоларинголог, написал: «Приезжай, если тебе понравится, жить будем вместе». Они с сыном прилетели, но ей не понравилось. Тем более, в Бендерах у неё были друзья. И как я потом выяснил, был любовник – хороший, молодой. Так что на мои деньги в Бендерах она жила шикарно. Они прилетели, два дня пожили: это плохо, жарко, тут пыльно, там грязно, вода плохая. Вода действительно там плохая. И улетела обратно. Улетела вечером. Я провожал её и долго смотрел на огни самолёта, на эту звёздочку, как медленно растворяется она среди других небесных светил. Растворилась, и я понял, что улетела она навсегда, что больше я её не увижу. Так и есть, я её не увидел. Сейчас она умерла… Она любила выпить, курила. Хотя она была моложе на 10 лет и хотела меня пережить, но получилось наоборот. Жизнь распоряжается, как вы видите. А я остался в Средней Азии.

Потом, когда выяснилось, что я хорошо работаю, меня стали кидать с одного участка на другой. Как где какой отстающий участок, плохой прораб или не идёт дело, так меня туда. А я соглашался ехать…

Приятно вспоминать свою молодость, юность… Мне осталось только вспоминать.

• Как оказались в Энгельсе?

• Я был там прорабом № 1, исколесил Киргизию, Узбекистан. А когда вышел на пенсию, то продолжал там же работать. Примерно в 1989 году в Средней Азии стала складываться очень плохая национальная обстановка. Рядом с Ферганой, я тогда там жил, был посёлок Водстрой. Там было побоище: узбеки били турок. Убивали, и узбекам ничего за это не было. Приезжало наше руководство, думали-думали, что делать. И решили вывезти из Ферганской области всех турок-месхетинцев. Их увезли на Ил-76. Самолёты день и ночь летали, а вокруг аэродрома было оцепление наших автоматчиков. А через 20 – 30 метров – узбеки, которые кидали в автоматчиков камни и кричали: «Не защищайте этих подонков, мы их всё равно убьём». Кого привезли на Кубань, кого куда - в общем, развеяли по свету.

• Из-за чего возникла такая вражда?

• Турки отличались от местных узбеков. Во-первых, они очень работящие, хорошо зарабатывали и, соответственно, хорошо жили. Узбеки ненавидели их, что те живут лучше. А потом, это была генеральная репетиция узбекского руководства: как посмотрит союзное руководство на это дело? Им всё сошло с рук. Они поняли, что у себя в Узбекистане они полные хозяева и, соответственно, к нам, русским, стали относиться плохо. Нам угрожали, и там висели объявления: турок-месхотнцев мы прогнали, теперь евреям даём полгода, чтобы убраться, следующие – татары и русские… Как потом выяснилось, узбеки сами на заводах работать не могли. В Фергане было пять сложных заводов – нефтеперерабатывающий, искусственной кожи, синтетики какой-то… На них, в основном, работали русские. И руководили русские. Узбек – он руководить сложным предприятием не мог. Он только воровать хорошо умел... Ну и когда мы это дело разнюхали, кто мог, стал смываться из Узбекистана. Я был в первых рядах. И поехал в Энгельс.

• А почему не в родной Рыбинск?

• Там плохой климат, и бедная жизнь была в то время. Мать уже умерла… В Фергане я работал в последнее время зампредседателя кооператива «Медик». Я изобрёл машину для изготовления горчичников. Вот вы покупаете горчичники – они все на моих машинах сделаны. Раньше это был листочек, обмазанный горчицей. Это было опасное производство. И эти горчичники были недолговечны. Какие-то умельцы в Ленинграде изобрели новый вид горчичников – в виде пакетов. Заказали итальянцам проект, но пока они делали этот проект, я успел изобрести машину. Получилась она удачной, размером со стол. И вот мы с приятелем поехали искать место, где бы использовать эту машину. Желательно, чтобы это был южный город, на Волге, и небольшой. И выбор пал на Саратов. Переехали сюда и начали выпускать горчичники. Потом мой коллега всё взял в свои руки, а я оказался вроде бы ни при чём… Не знаю, как он сейчас живёт, - наверное, хорошо. А мне хватало и пенсии. Квартиру успел сделать ещё в мирное время: обменял ферганскую квартиру на энгельсскую. И живу вот здесь на пенсии.

• Вам вернули дневники лишь в 2000 году. Это было неожиданным для вас?

• Что вы! Я везде бился, писал, просил, но – отказ. И только когда началась перестройка, одно из моих заявлений было удовлетворено… Пришло письмо из КГБ, что мои дневники находятся в Энгельсском отделе КГБ по адресу такому-то. Я пошёл туда, меня встретили очень любезно и вынесли мне мои дневники. Расписался, что получил. И после 40 лет разлуки наконец-то увидел свои книжечки.

• Когда вас реабилитировали?

• Я был реабилитирован уже в перестройку. Подавал заявление… К пенсии прибавили 25 %, но почему-то получаю обычную пенсию… Мне хватает. Всё равно все деньги, что получаю, достаются Фаиному сыну: он у нас неудачник - то одно случается, то другое. Фая – это с кем мы сейчас живём. Супругой трудно её назвать, потому что она совсем из другой оперы, как говорится, из другого круга… Познакомились и жили с ней ещё в Фергане.

• А как родной сын?

• Он сейчас на Украине. Жил, в основном, с матерью. Мать его сильно настроила против меня, и у нас с ним отношения довольно прохладные. Он сюда раза два приезжал. Переписки у нас нет, редко звоним друг другу. Поздравляем друг друга с днём рождения, с большими праздниками – и всё. Но он работает удачно, зарабатывает хорошо, я ему денег не посылаю, а Фая все деньги своему сыну посылает. Тоже на Украину. Вечно у него всё неудачно получается. Жил он в Славутиче, это возле Чернобыля, а год назад переехал в Крым. Там купил себе дом, участок и сейчас этот участок обустраивает. Конечно, нужны громадные деньги, а у него всё не получается. Недавно, например, 60 кур в коптильню засунул, хотел закоптить и выгодно продать. Из 60 не сгорело только три. Ну, мама, как клуха, побежала опять посылать ему деньги: надо новых цыплят покупать, по новой делать. А как у него получится – не знаю.

• Во время войны вы фотографировали?

• Ну что вы! Во время войны человек с фотоаппаратом в авиаполку – это… Я увлекался фотографией до войны и после войны.
• Вы передали нам много своих фотоплёнок. Там Чехословакия, Средняя Азия…
• Возможно, лет через 50 историки заинтересуются. Я плёнки тщательно промывал, так что они надолго сохранятся.

Запись беседы с Юрием Алексеевичем Номофиловым (Энгельс, 19 апреля 2006 года)