10/05/2026 02:01 Литература Истории
13.12.46 г.
Берлин передаёт «Kinder-stunde» («Детский час», нем. – Ред.). Ребятишки поют «О, Tannenbaum!» («О, рождественская ёлка!», нем. – Ред.). И вспомнилась мне Хельга… Вчера она была у меня. Вначале грустная, о чём-то думала. Но потом мне удалось развеселить её, и под конец вместе смеялись, дурачились, кормили её матроса (мой подарок) мармеладом, и когда шли на вокзал, она спросила:
- Почему ты здесь, дома, хороший, а у меня плохой?
Я не знал, что ответить. Потом, в поезде, ехали в пустом купе… Её головка лежала на моём плече, сердечко билось под рукой у меня, и нежным голоском рассказывала она о том, как любила своего Фрица. Как познакомились, как гуляли, как говорила ему, когда он хотел первый раз взять её силой: «Ты что, как русский хочешь сделать?».
Парень не любит русских, считает себя культурным и бесконечно лучше, и эти слова подействовали на него отрезвляюще. Но потом, конечно, она сама дала ему, и три месяца было счастье. Потом он уехал, не попрощавшись, и девочка три дня ничего не кушала, неделю ела очень мало и месяц не смеялась – так грустила. На вопрос: «Ты любила его?» ответила: «Да, очень!» – и глубоко и грустно вздохнула…
И вот вчера он вновь приехал…
Helga всё думает, вздыхает и уверяет меня, что не любит его больше ни капельки, что сердце её не забилось сильнее, когда они встретились, – значит, всё «ganz vergessen» («всё забыто», нем. – Ред.). Но я старый, стреляный волк, я чувствую, что тут пахнет снова драмой: меня снова (в который уж раз!) бросят. Вот судьба, чёрт возьми!
Прав Вовка, говоря: «Для немки любой, самый плохонький немчик лучше самого роскошного и шикарного русского. Давать она будет, унижаться перед ним – тоже, служить ему будет, притворяться, что любит, но никогда сердцем её не завладеть».
Хельга тактичная и воспитанная девчонка: вчера, на мотоцикле едучи, потеряла шляпу. Сказала мне об этом только к концу свидания, а переживала одна. Правильно, это воспитание. Кушать упорно отказывается, несмотря на то, что жрать хочет (и любит). Кое в чём её уже испортили: берёт деньги (не много) за чулки, оставленные без её ведома и согласия, благодарит.
Она для меня становится всё более интересной, не давая мне «ни в какую». Говорит: в сорок седьмом году. Я ругаюсь и говорю: «Долго!» «Совсем нет! - отвечает. – Всего три недели!» И без тени смущения улыбается. А девчонке всего 18 лет. И грудь – мягкая и расплывчатая…
Ох, и давала же она… А кто первый сорвал сей цветочек? Приятно было, пикантная девочка.
13.12.46 г. Вечер.
Боже, как дорога мне сейчас эта чужая маленькая девочка! Сколько нежности, ласки, хорошей, чистой любви вызывают мысли о ней!.. Завтра вечером будет она меня ждать, и теплеет на сердце, лишь вспомню об этом…
Неужели только за деньги всё это? Неужели хочет она попользоваться благополучием от меня?
А унижение, а вечер, когда она бежала за мной, когда мёрзла на вокзале, и я гнал её, а она не уходила? И беспрекословное подчинение во всём, и редкие, но откровенные поцелуи…
Всё бы ей отдал, сердце бы вынул и положил к её ножкам – глупое, нежное, телячье сердце к её ножкам (размер туфель 38, чулки - 9 1/ 2: сама сказала). Сердце-то любит и истекает нежностью, а голова вспоминает её рассказ (узнав об этом, Вовка сказал: «Это крайняя степень неуважения – рассказывать любовнику о его предшественниках. Это оскорбление!» Верно? А?), и говорит голова:
- Для всех так было. Ты не избранник, дорогой. И нечего антимонию разводить. Вот если даст, ебанёшь, и всё кончится. И даже презирать её будешь. А пока…
…«Сказка любви золотой». Вальс Штрауса звучит из приёмника и сладко щиплет за сердце… Она так хорошо и бойко играет его на пианино…
Дурак ты, Юрик, дурак!..
Год 1947.
Беды, кои постигли меня, раба Божия, в 1946 году:
Документы терял.
Велосипед спи дили.
На мотоциклах прогорал.
С отпуском объебали.
На сверхсрочную остался.
В отпуске спиздили документы.
Ирочка разлюбила.
Лошадь лягала.
Автомобилем меня сшибало.
На губе сидел.
Приёмник спиздили.
Лысеть начал.
Костюм сшил плохой.
Чесоткой болел.
Лейпцигская эпопея принесла только убытки.
За 4,5 таузента купил никудышный приёмник.
Триппер схватывал и лечился месяц…
Патрули в Берлине хватали.
Озмидов во всём объ бал.
29 декабря 1946 года по выходе из гастронома был схвачен патрулями и пять часов томились (с Вовкой) в центральной комендатуре, ожидая, что нас посадят и Новый год накроется. Выпустили. И, наконец, выяснилось в 1946 году, что я не могу как следует выполнять мужские обязанности по отношению к женщине. Helga недовольна. (Вскакивает и ругается. Кричит: «Не так! Не можешь! Ну что ты меня мучаешь?!») Да… Положение…
Ну хорошо хоть кончился в конце концов этот чёртов год.
3.01.47 г.
Года мелькают мимо, не задевая души. Всё тот же глупый и восторженный пацан, что и десять лет назад. Оболочка, правда, другая: стареющая оболочка. Стареешь, Юрик…
31 декабря ездил за Helg’ой. Привёз её. В Sommerwonung девочка переоделась в длинное роскошное бальное платье с ярким цветком на груди. И была очень хороша.
Вовка, животное, напился раньше, и торжества не получилось. В десять часов, под бой часов кремлёвской башни, выпили шампанское (я разливал и очень боялся пролить или разбить бутылку – к несчастью, говорят). Все поднялись и выпили за Россию, за великий русский народ и чтоб было всё хорошо в 1947 году. Пила и немочка. Потом два часа ели, пили, говорили что-то и в 12 по Берлинскому выпили за местный Новый год. Вовку в это время блевать потянуло, за ним вылетела и Тонечка, и встреча немецкого Neujahr’a (Нового года, нем. – Ред.) не удалась.
А потом ночь вдвоём с хорошенькой девочкой, и наутро - под глазами синяки и спать до одури хочется. Вечером не было поезда, и ещё ночь прошла так же. И хорошенькая же она, чёрт возьми!
А всё же измотался я душевно, пока жила она у меня двое суток в Sommerwonung. Всё время, как камень на шее висит. Но и приятно: приезжаешь в домик, стучишь – топот шлёпанцев, щёлкает замок и слышно, как бежит она снова в постельку. Входишь – и нельзя отказать себе в удовольствии чмокнуть хорошенькую мордочку, выглядывающую из-под одеяла…
Когда я всё же вечером второго числа отправил её и за пригорком скрылся поезд с жёлтым пятном её воротника в окне вагона, я радостно вздохнул и сказал себе:
- Ох, Юрик, пронесло! Прошла и эта комбинация удачно…
А всё же насколько жизнь наша зависит от случайностей… Живёшь и не знаешь, что где-то уже началась та цепь вытекающих друг из друга событий, которая закончится твоей гибелью. Может быть, уже сейчас где-нибудь не заводится тот мотоцикл, который через два часа сшибёт меня на дороге. Заведись он – и мы бы не встретились, и Юрий Алексеевич прожил бы свою жизнь до конца. А тут вот не заводится, свечу забрызгало! И только через два часа, когда догадаются заменить эту свечу, он выедет. И газанёт… А тут и я на велосипеде… Бздынь! – И готово!..
А может, наоборот? В этот год я не считал удары часов на Спасской башне… К чёрту!
12.03.47 г.
Ну и погодушка, ё. т. м.!!!
Всё ещё снежные сугробы, гололедица, холод… А новенький «DKW» (марка мотоцикла – Ред.), приобретённый в Берлине, стоит в гараже и скучает. Наездил я на нём только полторы сотни километров – погода не позволяет. Невроз себе заработал, ожидая каждое утро увидеть на термометре длинную красную чёрточку выше нуля. Но чёрточка (увы!) не ползёт верх и – хоть тресни! – стоит на -80 С.
В феврале в семь утра было ещё темно и, только встав, убеждался, что не выше нуля. И разражался неистовой бранью по адресу Господа Бога, погоды, снега, мороза – всего того, что мешает ездить на моторраде (мотоцикл, нем. – Ред.). Теперь светает раньше, и я ещё в постели изрыгаю брань по адресу всё тех же стихий. Вот, пожалуйста… Вечер (21 час) 12 марта: 10 градусов ниже нуля. Ну не сволочная ли ситуация? А было б тепло, к Kind’у (ребёнок: так автор называл Хельгу – Ред.) своему сгонял бы, покатался, в Sommerwonung спать бы с ней приехал…
Да… Kind…
Славная девочка, такой не найдёшь в России. Что ж, до августа ещё осталось порядочно, четыре тёплых месяца в моём распоряжении. А потом… Конец беззаботной, лёгкой жизни, конец мотоциклам, такси, гастрономам, шампанским, конец всему… Останутся только воспоминания, останется только вздыхать и думать: «Неужели было?..»
Но пока всё хорошо. Kind по-прежнему разыгрывает крайнюю степень влюблённости, разыгрывает неплохо и иногда даже сама верит, что любит меня. И говорит:
- Вот когда я тебя ещё не любила…
Душевные муки мои кончились. Она полностью принадлежит мне, я её понимаю, знаю, что можно ждать от неё, что она сделает и что хочет. Люблю. Привык. С ней хорошо и легко. Расставаться жалко. Но уже не влюблён. А может быть, это даже сильнее… Завтра, как и вчера, буду у неё…
4.08.47 г.
Вот и август… Последний месяц в Германии… Пройдёт немного ещё – и я вновь буду в России – на Родине. В ленивой, грязной, беспорядочной и голодной стране.
Лето идёт, увы, не так, как хотелось бы. Открылось, что у меня ишиас, – купаться нельзя, и страшная жара, голубое небо и серебристая гладь озера – только угнетают. Но всё же лето как лето и дела не плохи.
Вчера.
Проснулся в семь часов на своей сверхсрочной коечке, понежился и решил, что если не встану в 7.30, то опоздаю на завтрак. Встал. Умылся, сходив на второй этаж в умывальник, почистил свои солдатские громадные и тяжёлые сапоги и медленно, важно потопал в столовую. Там – специальный зал для сверхсрочников. Быстро, культурно, без ожидания получил завтрак и столь же быстро уничтожил. Потом настроение испортилось: начинается рабочий день, нужно тащиться на аэродром и делать там вид, что работаешь. В жару это трудно. Однако судьба оказалась милостива ко мне, и эскадрилья пошла стрелять, а меня Огнев, дай ему Бог здоровья, хороший парень, отпустил.
- Х ли, - говорит, - ты там делать будешь? Иди загорай.
И весь день я мог использовать, как хочу.
Около санчасти до обеда позагорал с Вовкой, потрепался, почитал. В два – первым – пообедал. В два сорок пять лихо вскочил на велосипед и помчался на свою «базу подскока».
По пути оставил Farrad у немца, наказав отремонтировать камеры, а сам – в домик. Там всё рассчитано до минуты. Переоделся в гражданское, напялил тёмные мотоциклетные очки и, вывезя свой Motorrad из домика, оглянувшись, нет ли кого, помчался в Seefeld. Дело в том, что в цивильном анцуге (костюме, нем. – Ред.) через Вернойхен ехать и на вокзале садиться, рискуя напороться на своих вояк, опасно. И я придумал – там, в Seefeld’е, оставить мотоцикл и до Lichtenberg’a (район Берлина – Ред.) – поездом. Так и сделал. Сорок минут скуки в жаре вагона, ещё две напряжённых минуты ходьбы по улице – и вот я уже обнимаю своего Kind’а, чувствую под руками нежную девичью фигурку, тонкий шёлк цветистого платьица и слышу шёпот:
- Дорогой Юра…
Кругом скачет и вертится, всячески выражая свой восторг от встречи, Lumpi (кличка собаки – Ред.). Под конец он ухитряется оттеснить любимую, залезть на колени ко мне и с размаху лизнуть меня в губы. Kind аж взвизгивает от восторга:
- Ой! Он тебя целует!!!
Я, смеясь и ругаясь, ухожу на кухню мыться.
В дверь просовывается дедушкина голова:
- Mahsnehmen! («На примерку!», нем. – Ред.)
- Да, Юра, твой костюм! – и девочка тащит меня в мастерскую, где уже готовый к примерке на манекене висит мой очередной костюм. Долго меряем, горячо обсуждая каждую складку. Я, конечно, молчу, а внучка на свой вкус регулирует. Получилось хорошо. Все брюки, тут же, у дедушки, перешивающиеся, померил, некоторые уже готовы – тоже Gut.
Однако Kind тащит куда-то к доктору. Нашла врача, который берётся лечить ишиас, и заботливая девочка, преодолевая мою инертность, чуть не насильно повезла меня. Перед этим извлекаются хранящиеся у неё мои галстук и шляпа, я облачаюсь, наскоро учусь кланяться и снимать шляпу, здороваясь, и – мы направляемся. Я – слегка смущённый тем, что первый раз в шляпе, Kind тоже краснеет, так как первый раз идёт с мужчиной под руку днём.
Долго едем в трамвае. Сидеть негде, жарко, и мы молчим. Да и говорить неудобно: по-русски – опасно, по-немецки – меня сразу засекут немцы: чужой.
Попали в полуразрушенный район города. Но госпиталь цел. Врач – молодой и интересный парень. Слегка говорит по-русски. (Почему-то Kind отрекомендовалась моей сестрёнкой и по-немецки говорит, так безбожно коверкая слова, что даже мне смешно её слушать.) Врач осмотрел меня, потыкал пальцем, но так как сейчас я абсолютно не чувствую боли – всё бесполезно. «Ладно, - говорит, - когда будет обострение, придёшь, посмотрю, уточню диагноз – и буду лечить: уколы в сам нерв делать». Я испугался (как же, в сам ишиас колоть будет, ещё впрыснет муть какую-нибудь, на всю жизнь калекой сделает!), но согласился. Ушли, оставив на столе 50 марок. (Kind зашептала: «Что ты! Много! Возьми сдачи», но я, конечно, не послушался.) На обратном пути сидели, рассказывали друг другу анекдоты. Она мне рассказала три похабнейших истории, услышанные недавно от одного весьма почтенного шефа велосипедной мастерской.
В дороге я сильно боялся сидевшего напротив пожилого дяди в гражданском с целой кучей орденских колодок (наших). Но дядя сидел спокойно, обнимая руками картонку с печеньем, и не тронул меня. (А я боялся, он спросит: «А вы кто такой, молодой человек?»)
Приехав, отдыхали на диване, целуясь и закусывая пивом. Мечтали о торте, под ногами вертелся Люмпи, и было так, будто приехал домой.
Берлин передаёт «Kinder-stunde» («Детский час», нем. – Ред.). Ребятишки поют «О, Tannenbaum!» («О, рождественская ёлка!», нем. – Ред.). И вспомнилась мне Хельга… Вчера она была у меня. Вначале грустная, о чём-то думала. Но потом мне удалось развеселить её, и под конец вместе смеялись, дурачились, кормили её матроса (мой подарок) мармеладом, и когда шли на вокзал, она спросила:
- Почему ты здесь, дома, хороший, а у меня плохой?
Я не знал, что ответить. Потом, в поезде, ехали в пустом купе… Её головка лежала на моём плече, сердечко билось под рукой у меня, и нежным голоском рассказывала она о том, как любила своего Фрица. Как познакомились, как гуляли, как говорила ему, когда он хотел первый раз взять её силой: «Ты что, как русский хочешь сделать?».
Парень не любит русских, считает себя культурным и бесконечно лучше, и эти слова подействовали на него отрезвляюще. Но потом, конечно, она сама дала ему, и три месяца было счастье. Потом он уехал, не попрощавшись, и девочка три дня ничего не кушала, неделю ела очень мало и месяц не смеялась – так грустила. На вопрос: «Ты любила его?» ответила: «Да, очень!» – и глубоко и грустно вздохнула…
И вот вчера он вновь приехал…
Helga всё думает, вздыхает и уверяет меня, что не любит его больше ни капельки, что сердце её не забилось сильнее, когда они встретились, – значит, всё «ganz vergessen» («всё забыто», нем. – Ред.). Но я старый, стреляный волк, я чувствую, что тут пахнет снова драмой: меня снова (в который уж раз!) бросят. Вот судьба, чёрт возьми!
Прав Вовка, говоря: «Для немки любой, самый плохонький немчик лучше самого роскошного и шикарного русского. Давать она будет, унижаться перед ним – тоже, служить ему будет, притворяться, что любит, но никогда сердцем её не завладеть».
Хельга тактичная и воспитанная девчонка: вчера, на мотоцикле едучи, потеряла шляпу. Сказала мне об этом только к концу свидания, а переживала одна. Правильно, это воспитание. Кушать упорно отказывается, несмотря на то, что жрать хочет (и любит). Кое в чём её уже испортили: берёт деньги (не много) за чулки, оставленные без её ведома и согласия, благодарит.
Она для меня становится всё более интересной, не давая мне «ни в какую». Говорит: в сорок седьмом году. Я ругаюсь и говорю: «Долго!» «Совсем нет! - отвечает. – Всего три недели!» И без тени смущения улыбается. А девчонке всего 18 лет. И грудь – мягкая и расплывчатая…
Ох, и давала же она… А кто первый сорвал сей цветочек? Приятно было, пикантная девочка.
13.12.46 г. Вечер.
Боже, как дорога мне сейчас эта чужая маленькая девочка! Сколько нежности, ласки, хорошей, чистой любви вызывают мысли о ней!.. Завтра вечером будет она меня ждать, и теплеет на сердце, лишь вспомню об этом…
Неужели только за деньги всё это? Неужели хочет она попользоваться благополучием от меня?
А унижение, а вечер, когда она бежала за мной, когда мёрзла на вокзале, и я гнал её, а она не уходила? И беспрекословное подчинение во всём, и редкие, но откровенные поцелуи…
Всё бы ей отдал, сердце бы вынул и положил к её ножкам – глупое, нежное, телячье сердце к её ножкам (размер туфель 38, чулки - 9 1/ 2: сама сказала). Сердце-то любит и истекает нежностью, а голова вспоминает её рассказ (узнав об этом, Вовка сказал: «Это крайняя степень неуважения – рассказывать любовнику о его предшественниках. Это оскорбление!» Верно? А?), и говорит голова:
- Для всех так было. Ты не избранник, дорогой. И нечего антимонию разводить. Вот если даст, ебанёшь, и всё кончится. И даже презирать её будешь. А пока…
…«Сказка любви золотой». Вальс Штрауса звучит из приёмника и сладко щиплет за сердце… Она так хорошо и бойко играет его на пианино…
Дурак ты, Юрик, дурак!..
Год 1947.
Беды, кои постигли меня, раба Божия, в 1946 году:
Документы терял.
Велосипед спи дили.
На мотоциклах прогорал.
С отпуском объебали.
На сверхсрочную остался.
В отпуске спиздили документы.
Ирочка разлюбила.
Лошадь лягала.
Автомобилем меня сшибало.
На губе сидел.
Приёмник спиздили.
Лысеть начал.
Костюм сшил плохой.
Чесоткой болел.
Лейпцигская эпопея принесла только убытки.
За 4,5 таузента купил никудышный приёмник.
Триппер схватывал и лечился месяц…
Патрули в Берлине хватали.
Озмидов во всём объ бал.
29 декабря 1946 года по выходе из гастронома был схвачен патрулями и пять часов томились (с Вовкой) в центральной комендатуре, ожидая, что нас посадят и Новый год накроется. Выпустили. И, наконец, выяснилось в 1946 году, что я не могу как следует выполнять мужские обязанности по отношению к женщине. Helga недовольна. (Вскакивает и ругается. Кричит: «Не так! Не можешь! Ну что ты меня мучаешь?!») Да… Положение…
Ну хорошо хоть кончился в конце концов этот чёртов год.
3.01.47 г.
Года мелькают мимо, не задевая души. Всё тот же глупый и восторженный пацан, что и десять лет назад. Оболочка, правда, другая: стареющая оболочка. Стареешь, Юрик…
31 декабря ездил за Helg’ой. Привёз её. В Sommerwonung девочка переоделась в длинное роскошное бальное платье с ярким цветком на груди. И была очень хороша.
Вовка, животное, напился раньше, и торжества не получилось. В десять часов, под бой часов кремлёвской башни, выпили шампанское (я разливал и очень боялся пролить или разбить бутылку – к несчастью, говорят). Все поднялись и выпили за Россию, за великий русский народ и чтоб было всё хорошо в 1947 году. Пила и немочка. Потом два часа ели, пили, говорили что-то и в 12 по Берлинскому выпили за местный Новый год. Вовку в это время блевать потянуло, за ним вылетела и Тонечка, и встреча немецкого Neujahr’a (Нового года, нем. – Ред.) не удалась.
А потом ночь вдвоём с хорошенькой девочкой, и наутро - под глазами синяки и спать до одури хочется. Вечером не было поезда, и ещё ночь прошла так же. И хорошенькая же она, чёрт возьми!
А всё же измотался я душевно, пока жила она у меня двое суток в Sommerwonung. Всё время, как камень на шее висит. Но и приятно: приезжаешь в домик, стучишь – топот шлёпанцев, щёлкает замок и слышно, как бежит она снова в постельку. Входишь – и нельзя отказать себе в удовольствии чмокнуть хорошенькую мордочку, выглядывающую из-под одеяла…
Когда я всё же вечером второго числа отправил её и за пригорком скрылся поезд с жёлтым пятном её воротника в окне вагона, я радостно вздохнул и сказал себе:
- Ох, Юрик, пронесло! Прошла и эта комбинация удачно…
А всё же насколько жизнь наша зависит от случайностей… Живёшь и не знаешь, что где-то уже началась та цепь вытекающих друг из друга событий, которая закончится твоей гибелью. Может быть, уже сейчас где-нибудь не заводится тот мотоцикл, который через два часа сшибёт меня на дороге. Заведись он – и мы бы не встретились, и Юрий Алексеевич прожил бы свою жизнь до конца. А тут вот не заводится, свечу забрызгало! И только через два часа, когда догадаются заменить эту свечу, он выедет. И газанёт… А тут и я на велосипеде… Бздынь! – И готово!..
А может, наоборот? В этот год я не считал удары часов на Спасской башне… К чёрту!
12.03.47 г.
Ну и погодушка, ё. т. м.!!!
Всё ещё снежные сугробы, гололедица, холод… А новенький «DKW» (марка мотоцикла – Ред.), приобретённый в Берлине, стоит в гараже и скучает. Наездил я на нём только полторы сотни километров – погода не позволяет. Невроз себе заработал, ожидая каждое утро увидеть на термометре длинную красную чёрточку выше нуля. Но чёрточка (увы!) не ползёт верх и – хоть тресни! – стоит на -80 С.
В феврале в семь утра было ещё темно и, только встав, убеждался, что не выше нуля. И разражался неистовой бранью по адресу Господа Бога, погоды, снега, мороза – всего того, что мешает ездить на моторраде (мотоцикл, нем. – Ред.). Теперь светает раньше, и я ещё в постели изрыгаю брань по адресу всё тех же стихий. Вот, пожалуйста… Вечер (21 час) 12 марта: 10 градусов ниже нуля. Ну не сволочная ли ситуация? А было б тепло, к Kind’у (ребёнок: так автор называл Хельгу – Ред.) своему сгонял бы, покатался, в Sommerwonung спать бы с ней приехал…
Да… Kind…
Славная девочка, такой не найдёшь в России. Что ж, до августа ещё осталось порядочно, четыре тёплых месяца в моём распоряжении. А потом… Конец беззаботной, лёгкой жизни, конец мотоциклам, такси, гастрономам, шампанским, конец всему… Останутся только воспоминания, останется только вздыхать и думать: «Неужели было?..»
Но пока всё хорошо. Kind по-прежнему разыгрывает крайнюю степень влюблённости, разыгрывает неплохо и иногда даже сама верит, что любит меня. И говорит:
- Вот когда я тебя ещё не любила…
Душевные муки мои кончились. Она полностью принадлежит мне, я её понимаю, знаю, что можно ждать от неё, что она сделает и что хочет. Люблю. Привык. С ней хорошо и легко. Расставаться жалко. Но уже не влюблён. А может быть, это даже сильнее… Завтра, как и вчера, буду у неё…
4.08.47 г.
Вот и август… Последний месяц в Германии… Пройдёт немного ещё – и я вновь буду в России – на Родине. В ленивой, грязной, беспорядочной и голодной стране.
Лето идёт, увы, не так, как хотелось бы. Открылось, что у меня ишиас, – купаться нельзя, и страшная жара, голубое небо и серебристая гладь озера – только угнетают. Но всё же лето как лето и дела не плохи.
Вчера.
Проснулся в семь часов на своей сверхсрочной коечке, понежился и решил, что если не встану в 7.30, то опоздаю на завтрак. Встал. Умылся, сходив на второй этаж в умывальник, почистил свои солдатские громадные и тяжёлые сапоги и медленно, важно потопал в столовую. Там – специальный зал для сверхсрочников. Быстро, культурно, без ожидания получил завтрак и столь же быстро уничтожил. Потом настроение испортилось: начинается рабочий день, нужно тащиться на аэродром и делать там вид, что работаешь. В жару это трудно. Однако судьба оказалась милостива ко мне, и эскадрилья пошла стрелять, а меня Огнев, дай ему Бог здоровья, хороший парень, отпустил.
- Х ли, - говорит, - ты там делать будешь? Иди загорай.
И весь день я мог использовать, как хочу.
Около санчасти до обеда позагорал с Вовкой, потрепался, почитал. В два – первым – пообедал. В два сорок пять лихо вскочил на велосипед и помчался на свою «базу подскока».
По пути оставил Farrad у немца, наказав отремонтировать камеры, а сам – в домик. Там всё рассчитано до минуты. Переоделся в гражданское, напялил тёмные мотоциклетные очки и, вывезя свой Motorrad из домика, оглянувшись, нет ли кого, помчался в Seefeld. Дело в том, что в цивильном анцуге (костюме, нем. – Ред.) через Вернойхен ехать и на вокзале садиться, рискуя напороться на своих вояк, опасно. И я придумал – там, в Seefeld’е, оставить мотоцикл и до Lichtenberg’a (район Берлина – Ред.) – поездом. Так и сделал. Сорок минут скуки в жаре вагона, ещё две напряжённых минуты ходьбы по улице – и вот я уже обнимаю своего Kind’а, чувствую под руками нежную девичью фигурку, тонкий шёлк цветистого платьица и слышу шёпот:
- Дорогой Юра…
Кругом скачет и вертится, всячески выражая свой восторг от встречи, Lumpi (кличка собаки – Ред.). Под конец он ухитряется оттеснить любимую, залезть на колени ко мне и с размаху лизнуть меня в губы. Kind аж взвизгивает от восторга:
- Ой! Он тебя целует!!!
Я, смеясь и ругаясь, ухожу на кухню мыться.
В дверь просовывается дедушкина голова:
- Mahsnehmen! («На примерку!», нем. – Ред.)
- Да, Юра, твой костюм! – и девочка тащит меня в мастерскую, где уже готовый к примерке на манекене висит мой очередной костюм. Долго меряем, горячо обсуждая каждую складку. Я, конечно, молчу, а внучка на свой вкус регулирует. Получилось хорошо. Все брюки, тут же, у дедушки, перешивающиеся, померил, некоторые уже готовы – тоже Gut.
Однако Kind тащит куда-то к доктору. Нашла врача, который берётся лечить ишиас, и заботливая девочка, преодолевая мою инертность, чуть не насильно повезла меня. Перед этим извлекаются хранящиеся у неё мои галстук и шляпа, я облачаюсь, наскоро учусь кланяться и снимать шляпу, здороваясь, и – мы направляемся. Я – слегка смущённый тем, что первый раз в шляпе, Kind тоже краснеет, так как первый раз идёт с мужчиной под руку днём.
Долго едем в трамвае. Сидеть негде, жарко, и мы молчим. Да и говорить неудобно: по-русски – опасно, по-немецки – меня сразу засекут немцы: чужой.
Попали в полуразрушенный район города. Но госпиталь цел. Врач – молодой и интересный парень. Слегка говорит по-русски. (Почему-то Kind отрекомендовалась моей сестрёнкой и по-немецки говорит, так безбожно коверкая слова, что даже мне смешно её слушать.) Врач осмотрел меня, потыкал пальцем, но так как сейчас я абсолютно не чувствую боли – всё бесполезно. «Ладно, - говорит, - когда будет обострение, придёшь, посмотрю, уточню диагноз – и буду лечить: уколы в сам нерв делать». Я испугался (как же, в сам ишиас колоть будет, ещё впрыснет муть какую-нибудь, на всю жизнь калекой сделает!), но согласился. Ушли, оставив на столе 50 марок. (Kind зашептала: «Что ты! Много! Возьми сдачи», но я, конечно, не послушался.) На обратном пути сидели, рассказывали друг другу анекдоты. Она мне рассказала три похабнейших истории, услышанные недавно от одного весьма почтенного шефа велосипедной мастерской.
В дороге я сильно боялся сидевшего напротив пожилого дяди в гражданском с целой кучей орденских колодок (наших). Но дядя сидел спокойно, обнимая руками картонку с печеньем, и не тронул меня. (А я боялся, он спросит: «А вы кто такой, молодой человек?»)
Приехав, отдыхали на диване, целуясь и закусывая пивом. Мечтали о торте, под ногами вертелся Люмпи, и было так, будто приехал домой.
Но в 21.51 поезд. Всё кончилось, любимая помахала на прощанье ручкой, и поезд умчал меня обратно. Как и всегда, я поздравил себя, отойдя от окна и усаживаясь на скамейке.
- Ну, Юрик! Gratulier! («Поздравляю!», нем. – Ред.) Ещё одна поездка закончилась для тебя благополучно!
Дорогой боялся забыть, что надо слезать в Seеfeld. Смотрел из окна на пейзажи и, как всегда, очень захотелось широко и полно, всей грудью, вздохнуть, когда поезд пересекал автостраду и мелькнула её прямая, уходящая в бесконечность, прекрасная лента.
Вот, оказывается, для чего я создан! Сидеть за рулём, а впереди – конца-краю не видать – лента дороги. Мелькают мосты, овраги, леса. Дорога то нырнёт вниз и на секунду ровное стрекотание мотора рявкнет эхом от сводов моста, то вознесётся на эстакаду, и тогда далеко вокруг сверкают озёра, каналы и маленькие домики внизу, как игрушечные, краснеют своими черепичными крышами. Тёплый, ласковый плотный ветер бьёт в грудь, машина, кажется, понимает мои мысли, и чувствуешь себя властелином своей судьбы… Вперёд и вперёд, мелькают столбы, убегают под колёса плиты дорожного полотна, и кажется, весь мир мчит тебе навстречу. И одно лишь невозмутимо и спокойно перед глазами: фара и спидометр.
Да, хорошо…
Ну так вот. Приехал я в Seеfeld. Взял машину и только дома обнаружил, что проклятые немцы подменили бензин: налили авто, да ещё масла не добавили. Вот и прославленная немецкая честность!
В Sommerwonung’е ждут соседи: боятся, как бы не спёрли оставленный на их попечение велосипед (он уже отремонтированный). Пять минут – и я снова задрипанный солдат и с воодушевлением кручу педали, направляясь в гарнизон. Вот и всё. Съездил!
5.09.47 г.
Звучат песни о Москве. Хорошо. «Philips» работает чисто, и мелодия трогает, щиплет сердце…
Неужели есть люди, для которых всё это явь, жизнь? Быль? А я? Всё чужое, ничего настоящего, всё надуманное, правды нет, и все, все врут. Или нет? Или есть правда, Родина, патриотизм, любовь, дружба?.. Это, пожалуй, нигилизм, влияние В. Х. (инициалы друга – Ред.).А любовь и порядочные люди всё же есть. Нет, не волк человек человеку…
А может, волк?
А за хреном жить тогда?..
Из Германии (из Берлина) уехал 12 октября 1947 г. Последний раз поцеловал своего любимого Kind’а.
28.10.47 г.
Россия… Да, Россия… Эх!!!
9.11.47 г.
Kind! Как тяжело мне без неё, как безумно тяжело!.. Прошёл месяц, а она всё стоит перед глазами, словно живая, словно слышу её детский, отчаянный плач и сквозь слёзы и рыдания:
- Юрик! Что же теперь будет?..
Что стало со мной?!.. Сколько раз уже плакал, столько за всю жизнь не прокуксился. И нет минуты, чтобы я не думал о ней. Слишком горячо отдался я этому увлечению – и вот печальные последствия… Какая-то гнетущая тоска, неизбывное отчаяние, порою словно что-то наваливается и давит, давит безысходностью, чем-то страшным…
Когда я был с нею – я был счастлив. Я и тогда знал это и говорил себе: «Юрик, живи. Это лучшее, что выпало на твою долю!» Теперь я могу сказать, что всё прошло, всё кончилось и – навсегда. И, боже мой, неужели я всегда буду так мучиться и тосковать?!
Это ужасно, я не могу так…
Что же, вот это и есть, вероятно, любовь. Та самая настоящая любовь, из-за которой стреляются, топятся, давятся и т. д.
Возникло это моё чувство в результате следующего:
1) Очень много всего для неё делал и много получал от неё.
2) Слишком долго всё это тянулось, почти год, и я сильно привык.
3) Это та самая моя «половинка», которую я искал двадцать пять лет.
Нашёл на один год, чтобы вновь потерять. И что же лучше? Не находить совсем или это? Пожалуй, лучше пережить горе разлуки, но и изведать силу и счастье настоящей любви. Ведь прошёл только месяц. А пройдёт ещё пара месяцев – и всё забудется.
«Забвение – лучший друг человека…»
3.12.47 г.
Окно нашей комнаты выходит на запад… Серые фабричные корпуса загораживают горизонт, но взор летит дальше, за них, за горизонт, за тысячи километров, через две границы – как далеко! – к моему Kind’у… Часто я смотрю на запад, откуда ветер гонит серые низкие тучи, и так хочется хоть минутку побыть со своей милой и такой далёкой теперь девочкой.
С той стороны пришло потепление. Снег тает, сыро, не морозит. И когда влажный ветер словно гладит щёки, мечтаю я, что он передаёт мне привет из далёкого далёка, что стояла она одна и смотрела на восток, и просила ветер, чтоб он снёс хоть чуточку её грусти и тоски сюда… И ветер принёс. И выросла эта грусть и тоска в большое человеческое горе, в такое, что словно камнем давит грудь, мешает дышать и думать.
Её портрет висит нал столом и ласково улыбается мне; её большие нежные глаза и милые губки, так много целовавшие меня, напоминают о счастье, которое было и не вернётся вновь. Я никогда так не тосковал ещё. Дни и недели проходят, но столь желанное забвение не приходит, хоть и зову я его, хоть и пытаюсь найти на груди другой девушки… Ничего не получается.
Уже несколько было их, этих попыток погасить уже ненужную и бессмысленную тоску. Но все эти девки такие противные дуры, что даже думать о них – унижение.
Трудно, очень трудно пережить это…
- Ну, Юрик! Gratulier! («Поздравляю!», нем. – Ред.) Ещё одна поездка закончилась для тебя благополучно!
Дорогой боялся забыть, что надо слезать в Seеfeld. Смотрел из окна на пейзажи и, как всегда, очень захотелось широко и полно, всей грудью, вздохнуть, когда поезд пересекал автостраду и мелькнула её прямая, уходящая в бесконечность, прекрасная лента.
Вот, оказывается, для чего я создан! Сидеть за рулём, а впереди – конца-краю не видать – лента дороги. Мелькают мосты, овраги, леса. Дорога то нырнёт вниз и на секунду ровное стрекотание мотора рявкнет эхом от сводов моста, то вознесётся на эстакаду, и тогда далеко вокруг сверкают озёра, каналы и маленькие домики внизу, как игрушечные, краснеют своими черепичными крышами. Тёплый, ласковый плотный ветер бьёт в грудь, машина, кажется, понимает мои мысли, и чувствуешь себя властелином своей судьбы… Вперёд и вперёд, мелькают столбы, убегают под колёса плиты дорожного полотна, и кажется, весь мир мчит тебе навстречу. И одно лишь невозмутимо и спокойно перед глазами: фара и спидометр.
Да, хорошо…
Ну так вот. Приехал я в Seеfeld. Взял машину и только дома обнаружил, что проклятые немцы подменили бензин: налили авто, да ещё масла не добавили. Вот и прославленная немецкая честность!
В Sommerwonung’е ждут соседи: боятся, как бы не спёрли оставленный на их попечение велосипед (он уже отремонтированный). Пять минут – и я снова задрипанный солдат и с воодушевлением кручу педали, направляясь в гарнизон. Вот и всё. Съездил!
5.09.47 г.
Звучат песни о Москве. Хорошо. «Philips» работает чисто, и мелодия трогает, щиплет сердце…
Неужели есть люди, для которых всё это явь, жизнь? Быль? А я? Всё чужое, ничего настоящего, всё надуманное, правды нет, и все, все врут. Или нет? Или есть правда, Родина, патриотизм, любовь, дружба?.. Это, пожалуй, нигилизм, влияние В. Х. (инициалы друга – Ред.).А любовь и порядочные люди всё же есть. Нет, не волк человек человеку…
А может, волк?
А за хреном жить тогда?..
Из Германии (из Берлина) уехал 12 октября 1947 г. Последний раз поцеловал своего любимого Kind’а.
28.10.47 г.
Россия… Да, Россия… Эх!!!
9.11.47 г.
Kind! Как тяжело мне без неё, как безумно тяжело!.. Прошёл месяц, а она всё стоит перед глазами, словно живая, словно слышу её детский, отчаянный плач и сквозь слёзы и рыдания:
- Юрик! Что же теперь будет?..
Что стало со мной?!.. Сколько раз уже плакал, столько за всю жизнь не прокуксился. И нет минуты, чтобы я не думал о ней. Слишком горячо отдался я этому увлечению – и вот печальные последствия… Какая-то гнетущая тоска, неизбывное отчаяние, порою словно что-то наваливается и давит, давит безысходностью, чем-то страшным…
Когда я был с нею – я был счастлив. Я и тогда знал это и говорил себе: «Юрик, живи. Это лучшее, что выпало на твою долю!» Теперь я могу сказать, что всё прошло, всё кончилось и – навсегда. И, боже мой, неужели я всегда буду так мучиться и тосковать?!
Это ужасно, я не могу так…
Что же, вот это и есть, вероятно, любовь. Та самая настоящая любовь, из-за которой стреляются, топятся, давятся и т. д.
Возникло это моё чувство в результате следующего:
1) Очень много всего для неё делал и много получал от неё.
2) Слишком долго всё это тянулось, почти год, и я сильно привык.
3) Это та самая моя «половинка», которую я искал двадцать пять лет.
Нашёл на один год, чтобы вновь потерять. И что же лучше? Не находить совсем или это? Пожалуй, лучше пережить горе разлуки, но и изведать силу и счастье настоящей любви. Ведь прошёл только месяц. А пройдёт ещё пара месяцев – и всё забудется.
«Забвение – лучший друг человека…»
3.12.47 г.
Окно нашей комнаты выходит на запад… Серые фабричные корпуса загораживают горизонт, но взор летит дальше, за них, за горизонт, за тысячи километров, через две границы – как далеко! – к моему Kind’у… Часто я смотрю на запад, откуда ветер гонит серые низкие тучи, и так хочется хоть минутку побыть со своей милой и такой далёкой теперь девочкой.
С той стороны пришло потепление. Снег тает, сыро, не морозит. И когда влажный ветер словно гладит щёки, мечтаю я, что он передаёт мне привет из далёкого далёка, что стояла она одна и смотрела на восток, и просила ветер, чтоб он снёс хоть чуточку её грусти и тоски сюда… И ветер принёс. И выросла эта грусть и тоска в большое человеческое горе, в такое, что словно камнем давит грудь, мешает дышать и думать.
Её портрет висит нал столом и ласково улыбается мне; её большие нежные глаза и милые губки, так много целовавшие меня, напоминают о счастье, которое было и не вернётся вновь. Я никогда так не тосковал ещё. Дни и недели проходят, но столь желанное забвение не приходит, хоть и зову я его, хоть и пытаюсь найти на груди другой девушки… Ничего не получается.
Уже несколько было их, этих попыток погасить уже ненужную и бессмысленную тоску. Но все эти девки такие противные дуры, что даже думать о них – унижение.
Трудно, очень трудно пережить это…
Рубрики: Литература Истории
«Волга Фото» Новости Фотографии / Фотографии / Личные, "интимные" дневники молодого солдата Великой Отечественной войны X