Личные, "интимные" дневники молодого солдата Великой Отечественной войны IX

30.09.46 г.
Also… (к тому же, англ. – Ред.) Даже не больно, когда вспоминаю её. Так… уязвлённое самолюбие и тщеславие. Продолжаю строить интриги, но всё это без особого воодушевления. Выйдет – хорошо, не выйдет – и не надо…

Enga. Её отец умер в 1942 г. Старший брат погиб на Восточном фронте в 1945 г. Его приятель рассказывал, что видел его живого в госпитале в конце 45-го, а из части прислали извещение о гибели. Она надеется, что любимый братец найдётся, что он в плену в Rusland,ии (в России – Ред.). Когда я ей рассказывал, как живут военнопленные немцы в России, всплакнула. Её жених, которого она не видела четыре года, в плену в Италии. Вчера прислал письмо, что скоро вернётся. Она не знает, радоваться или нет. Хочется замуж, но женится ли он на ней?

Младшего её брата, 18-летнего парнишку, забрали в концлагерь в августе 1946 года. За что, почему, где он теперь и что с ним – она не знает.

В 44-м году был у неё кавалер – лётчик. Стояли они здесь, в Рудольфс-Хаузе. Заделал он ей «kinder’a» (ребёнка – Ред.), а когда она сообщила ему это, сознался, что жениться на ней не может, так как уже имеет двух детей и Frau. Предложил ей тысячу и в дальнейшем по 250 марок в месяц. Отказалась и, заплакав, ушла. И сделала аборт. Теперь живёт с мамой и младшей сестрёнкой на окраине Вернойхена. (Когда они в момент прихода наших убегали, их квартиру в центре заняли.)

Весною с ней гулял Серёжа – лейтенант. Два месяца ходил, пока не возмутился:
- Enga, ich bin Mann…
- Nein, nein, ich hobe Angst, ich wihl nicht Kinder ghabt!
(«Энга, я же мужчина…» - «Нет, нет, я боюсь. Я не хочу иметь ребёнка!», нем. – Ред.)

Он плюнул и ушёл.

Теперь я. Целуется, прижимается, просит сигаретку и говорит о своём нежелании «schlafen mit soldaten» (спать с солдатом, нем. – Ред.), т. к. не хочет ребёнка.

Работает у нашего «особняка» (сотрудник особого отдела НКВД – Ред.) нянькой, и вчера я чуть не нарвался на него.

Меня она не особенно увлекает: грубоватая фигура, некрасивые ножки. И вот вместо того, чтобы идти к ней, остался дома.

Соня Мараева прислала письмо. Лебединая песня. Жду, что Ирочка смилостивится, но нет, горда девчонка…

4.10.46 г.
Смотрел «Здравствуй, Москва!». Хорошенькие девчонки там живут, веселятся, пляшут, танцуют. Я любовался стройными ножками, милыми личиками и по привычке думал: «Вот война кончится, приеду в Россию и всё будет доступно, возможно. Будет у меня и такая вот, как на экране, а может, и она самая, а может, и лучше… И я сам буду такой же – весёлый и беззаботный…» И вдруг отчётливо понял, что не будет всего этого. Жизнь прошла, и молоденькая девочка уже не влюбится в лысеющего обрюзгшего мужчину. Уже не будет у меня хорошенькой стройной девочки, не будет солидного положения, не будет автомобиля – ничего не будет. Ждёт меня судьба среднего человека, некрасивая жена, сопливые и грязные дети…

А мечты… Как красивы и высоки порой они были! Но всё кончилось и не вернётся. Один раз только судьба улыбнулась мне пухленьким ротиком Лилечки Ковыковой: я мог быть счастлив – и прозевал своё счастье.

Если б вновь вернуться в детство! – Это мечта стариков. А мечты остаются мечтами. Прошла молодость. Прошла юность. Шесть лет солдатчины - и вот я уже полностью сформировавшийся подлец, не умеющий ни любить, ни ненавидеть по-настоящему, мечтающий только о своей мелкой жизнёнке, о пошлом мещанском счастье, о безделье, жратве и такой же, как он, ебливой жене. Развратник, не уважающий ни себя, ни принадлежавших ему женщин, отталкивающий всех от себя мелочностью, цинизмом, сластолюбием и чёрт его знает, какими ещё скверными качествами.

Нельзя обижаться на девушек, которые изменяют мне. Они влюбляются в свою мечту, а потом, увидев поближе мою гаденькую душонку, с отвращением отворачиваются. Так ушла Сашенька; плюнув, ушла Ириночка; даже немецкая девушка – Gerda – хлопнула калиткой, уходя от меня. Так было. Так есть. И неужели так будет?

Кто же виноват здесь? Я сам? Или армия?

Сильные натуры не сгибаются. Они ломаются. Очень сильные выстаивают и попадают в серию «Жизнь замечательных людей».

Я всю свою жизнь гнулся и качался. Хитрил, изворачивался, лгал, подличал, иначе – говорил я себе – нельзя, иначе – смерть. И вот – жив. Что же дальше? Сумею ли я притворяться хорошим? Ведь хорошими бывают красивые, гармонично сложенные люди. И душа у них красивая и гармоничная, и поступки, и мысли. А я ведь только из книг знаю, что плохо и что хорошо, что подло, а что не подло. И стараюсь вслух не делать подлостей, стараюсь выглядеть хорошим и не подлым. А потом всё равно люди меня разгадывают и отворачиваются.

Что же делать? Куда деться, где найти себе подругу жизни? Придётся, пожалуй, ехать на Украину в какое-нибудь село и там найти красавицу с красивой душой. (Чтоб опоганить её своими грязными лапами?) А потом привезти её в город, слепить из неё городскую даму и жить. А?.. Как?..

Научить её хорошо одеваться, не чесать под мышками за обедом и не говорить: «чевой-то», «взопрела», «пёрнул» и т. д.

А то остаться здесь и негласно жениться на немочке? И не понимать её всю жизнь?

24.11.46 г.
Бегут дни. Вышла замуж Ириночка. Я отослал ей её фото, потребовал свои и забыл это дело.

Была такая - Enga. Оказалась грубая и вульгарная девка. Бросил её после бурно проведённой в Sommerwonung (летнее помещение, нем. – Ред.) ночи. Недавно увидела меня в окошко. Позвала. Задыхаясь от негодования – хорошенькое её личико то бледнело, то краснело, глазёнки то собирались заплакать, то метали молнии, то горели, как у злой кошки, – спросила:
- Das ist gut Charakter? («И это хороший характер?», нем. – Ред.)

- Jawol! («Так точно!», нем. – Ред.) – ответил я, пряча наглый и бесстыжий свой взгляд. И объяснил, что любит она больше мои сигареты, чем меня. И ушёл, пообещав заходить.

В Берлин опять повадился. Чувствую там себя спокойно, уверенно. Всё знаю, умею избежать нежелательного, и меня там уже мало кто объ бывает.

Однажды познакомился и сумел завоевать симпатии чудесной девочки. Такой, о какой мечтается. Но упустил её, спутав «Stat-bann» (надземная электричка, нем. – Ред.) со «Strossen-bann» (уличный трамвай, нем. – Ред.).

Когда в Берлине садишься в электричку или идёшь по улице, чувство такое, точно ты миллионер, хозяин. Видишь девушку и чувствуешь: вот захотеть – и твоя будет. И это в большинстве случаев так. (Правда, не так давно я зело фиаско потерпел. Но это от грубости и небрежности.) Создаётся такое впечатление потому, что денег у меня не в пример больше, чем у немцев. И немочки так воспитаны: считают, что их назначение – принадлежать мужчинам.

В Берлине сфотографировался. Вот мой вид – в натуре. И это – я уверен – лучшее, что может быть из меня. Что есть. 25 лет. Расцвет. Дальше всё пойдёт на убыль. Молоденькие девочки уже не оглядываются в ответ на страстные взгляды немолодого уже, в морщинах, мужчины. Уже не интересен я для них. Только бляди и жаждущие женитьбы пожилые «девушки» находят во мне что-то интересное… Вот он, 25-летний старшина…

Но впереди ещё 15 лет, и никто не знает, что будет в эти года. Может быть, большое счастье и великие дела?..

Сейчас дома лежу с расшибленным плечом. Ехал на ровере, и встречная легковушка чиркнула меня боком. Лежу дома третий день. Рука уже поднимается, и дышать не больно. Послезавтра поеду в Берлин.

27.11.46 г.
Был вчера в Берлине. Вечером, перед поездкой, продумал и составил весь маршрут, до минуты распределил всё время, и вот день начался. Настроение приподнято-бодрое, как перед опасным заданием, ушибленное плечо хоть и беспокоит, но это ничего, чепуха. На голове «фуранька» с крабом, на лице сурово-сосредоточенная мина с примесью превосходства над туземцами, в кармане все документы и три «таузента» (тысяча, нем. – Ред.) марок.

«Пошёл!» – сказал я себе, выйдя за ворота, как говорит инструктор парашютисту, посылая его в первый прыжок.

Приехал в Берлин, зашёл к портному. Пока старик зашивал разорванную во время катастрофы шинель, я любовался его внучкой, слушая её урок с учительницей-англичанкой. Готова шинель, окончен урок, Helga согласна ехать со мной хоть на край света, и вот начинается сказка, мечта наяву. Берлин, авто, хорошенькая, молоденькая девочка рядом. Шофёр молчалив и официален: открывает дверцы и почтительно кивает головой в ответ на приказания:
- Moabit, Helmholzstrass, drei! – называю я адрес, и машина понеслась по улицам и проспектам.

Велик город, долог путь, большие-большие и нежные глаза спутницы… Машина плавно останавливается у подъезда. Надо вылезать и идти в Osram-kaufsburo (название фирмы – Ред.). Рядом – переводчик. Она самая. И весь час ожидания пролетел, как минута. И, договариваясь, не нужно было, мучительно коверкая слова, изъясняться.

Нашёл там портного с внучкой. Внучка ничего. Говорит по-русски и гуляла с парнем русским – мотоциклистом. Теперь не прочь со мной. Helga. 18 лет. Отца нет. Мать в больнице. Живёт у дедушки. Знает английский язык, стенографию, машинопись. Окончила volks-schule (народная школа, нем. – Ред.). Об алгебре не имеет понятия. Что такое «корень числа» - не знает.

А пожалуй, это и правильно. Наши дуры учат всё это – и забывают. А эта вместо этой мути может всегда заработать английским – а русский язык ей позволяет жить в несколько раз лучше, чем её подруги. Только благодаря этому она имеет шанс завладеть таким дураком-хлебосолом, как я.

самому. Догадливая девочка говорила вперёд меня. А дальше снова машина, улицы, повороты, полисмены в белых нарукавниках, светофоры и её глаза. И губы – подвижные и нервные. И руки – заботливые и нежные. Над авто прошумел дождик, шофёр включил «дворники». Потом выключил (дождь остался позади), проехали полосу тумана – а Берлин всё тянется нескончаемым рядом домов, площадей, заборов и снова домов.

Заезжали в «Internazionalishe Buch» (магазин «Международная книга», нем. – Ред.). Она у меня сошла за русскую и выбрала там ноты себе.

Кончается всё, кончилась эта деловая поездка, которая доставила Катюргину сотню лампочек, а мне – материал для долгих и сладких воспоминаний.

Когда мы ехали, я часто задумывался, а она спрашивала:
- Ну, о чём ты думаешь?

Она боялась, что ревность к предшественнику мучит меня. Я пытался объяснить ей, что думаю о том, что через несколько лет в каком-нибудь грязном и противном городишке буду я влачить жалкие дни и вспоминать с тоскою о том, что было когда-то и прошло. И розовой дымкой мечты покроется всё это и будет ещё лучше, ещё красивее казаться. И буду говорить себе, что вот это и было лучшее в твоей жизни, Юрик, вот это и было то маленькое, бедное и скупое, но твоё счастье. Не чьё-то чужое - в романах и кино, а твоё.

Значит, сейчас – счастье.

А дальше пойдёт Россия, грязные и вонючие городки, дикость, свинство, блат, пьянство – и всё. Жизнь закончится. И перед смертью буду я перечитывать эти строки и верить и не верить им: неужели было?!..*

*В оригинале поверх этих строчек написано рукой автора: «Всё так! 14 ноября 2000 года. Мне 79 лет. Скоро умирать».

Что-то грустное поёт итальянец, красивый его голос переливается и рыдает. А о чём – не поймёшь. Наверное, о любви.

Чёрт возьми, неужели в Россию ехать? Как тошно и как не хочется. Ещё восемь месяцев. Восемь месяцев сулят много. Могу и сифилис схватить в придачу ко всем благам заграницы (если не схватил ещё).

А Helga спрашивает: «Ты долго здесь будешь?.. А то мне не хочется, чтоб ты уезжал: опять с другим знакомиться надо…» Утешаю её, что буду здесь долго-долго, пока русские будут… Хочется мне, чтоб любила она меня. А она, похоже, не любит. Предшественника моего она любит, мотоциклиста. Надо другую девушку найти…

6.12.46 г.
Снова был в Берлине, и так же, как и предыдущий раз, моя славненькая переводчица ездила со мной, так же, как и тогда, мягко покачивалась машина на неровностях дороги и на заворотах нас прижимало друг к другу. Только она стала ближе, роднее, дороже.

Ездили с ней во французский сектор за перчатками (мне). В этом же магазине она увидела куклу-матроса. Стоит и ахает:
- Ах, что за хорошенький матрос!
- Нравится? Давай купим.
- Нет, что ты, нет! - а сама любуется. Я почти заставил её взять игрушку. Откровенно глядя в глаза, поблагодарила. Не больше и не меньше, в самый раз.

Вообще-то, девчонка воспитанная, самолюбивая, упрямая и по части соблазнения нашего брата – дока. Опытная. Из своей ничем не замечательной фигуры сделала хорошенькую и изящную, простое, слегка длинноносое лицо ухитряется делать привлекательным, а глаза – красивые – неотразимыми. На пианино брякает весьма бойко вальсы Штрауса. Вчера попросил её поиграть запрещённое и услышал: «Deutschland uber alles» («Германия превыше всего», нем. – Ред.) и «Horst Wersel Lied» (фашистский партийный гимн «….», нем. – Ред.), солдатские песни: «Песня танкистов», «Марш гренадеров» и другие - с пышными и эффектными названиями.

Потом мамаша пригласила нас «Kaffee trinken» («пить кофе», нем. – Ред.), и бедная девочка дважды опозорилась: опрокинула чайник с кофе и сломала ножик (за последнее деяние получила мимолётную, сгоряча, затрещину от мамы). От обиды, сознания собственной вины, а пуще – от уязвлённого самолюбии (при возлюбленном – и затрещина от мамаши) чуть не расплакалась. Но на концерте джаза в «Volks Haus» («Народный дом», нем. – Ред.) все эти мелкие неприятности были забыты, и когда мы прощались на вокзале, душевное равновесие было восстановлено. В пустом купе, ожидая отхода, сидели мы и горячо целовались. Перед отходом поезда я попросил:
- Скажи мне что-нибудь хорошее на прощанье.

И девушка ответила:
- Я буду ждать тебя!..
Что можно сказать лучше? Молодец девчонка! А что могла сказать Тосенька (Некрасова, мопсообразный наш с Вовкой кумир)? Ничего! Только теперь я увидел резко, насколько всё же эта Тоська (а с нею и все русские дуры) глупы.

Значит, я снова немножко влюблён, и перо бойко бегает по бумаге, записывая то, как она морщит носик, хлопает ресницами и целуется…

Вопрос: что я на ней схвачу и когда в ней разочаруюсь?

Увы, боюсь, что не скоро. (Если сифилис не поймал. Прошёл только месяц, и я с трепетом гляжу на залупу. От этого чёртова года можно всяких гадостей ожидать.)

А мечты – там. Где-то она сейчас, что делает? Завтра вечером обещал приехать, а она обещала ждать. Мне ехать – хочется.