09/05/2026 01:02 Литература Истории
13.12.45 г.
Тихий вечер. Из Англии передают концерт. Кто-то на аккордеоне играет «Очи чёрные». Я размечтался об отпуске, ведь запрещение ездить в Россию - только до 1 января. Может быть, и отпустят. И тогда я увижу Леночку из Ярославля, побываю в Москве, поживу под маминым крылышком. Бедная старушка, как она соскучилась, как ей хочется быть не одной, как ей хочется, чтоб сын её был с ней! А я, подлец, подумывал прокрутить отпуск в Берлине. Нет, ехать, и только туда, к ней.
Туда, где любовь расцветала над нами,
Туда, где учились мы жить и шагать,
Где ждёт нас, безмолвно тоскуя ночами,
Седая, родимая, старая мать.
Боже мой, ведь через три недели будет уже известно, и пройдёт ещё семь дней, и я буду дома! Даже сердце ёкает, лишь представлю я себе дом, мамашу, нашу комнату, Рыбинск. Хоть плохая, но родина… Скоро ли?! А ведь время пролетит – и не заметишь. Вот надо в Штраусберг (город рядом с Берлином – Ред.) за кителем ехать, надо фуражку заказывать, подмотки на сапоги искать, в Берлин ехать – ой, сколько дел! Успеть бы все переделать. А ещё денег в отпуск не накопил, ещё неплохо бы приёмничек мамаше привезти.
Последнее время редко скучаю, всё некогда. Но в те редкие минут, когда остаёшься один со своими мыслями, тоска и одиночество ещё резче проступают сквозь оболочку комбинаторства, и хочется плакать от безысходной жажды счастья, жажды ласки, любви. Нужно, необходимо хоть немножко нежности, хочется, чтоб девичьи руки обнимали, хочется чувствовать, как бьётся рядом любящее сердечко. Но ты один, лишь лёгкие звуки скрипки порхают и вьются над мятущейся душой, над бурей воспоминаний и тихой гаванью грёз о будущем…
О, надежда! Ты лучший друг человека, с тобой легче жить и умирать.
«Мальчик резвый, кудрявый, влюблённый…» - выводит фагот, и оркестр подхватывает: «Вместо плясок очень скоро марш начнётся через горы». А скрипка утешает: «Не грусти, ведь все девицы дорожат так мундиром…» (из оперы Моцарта «Свадьба Фигаро» - Ред.).
Как всё красиво в искусстве, в прошлом! И как сера и противна действительность…Какую чудесную музыку передаёт Прага! Пожалуй, чешские песенки – лучшие в мире.
22.12.45 г.
Побывал в Берлине. Об этих четырёх днях лучше не писать. Слишком много сердечных ран получил я там. Миленькая Viola, почёт, жизнь, её поцелуи и шёпот «Mein Yura… Du bist mein? Ya?» («Мой Юра… Ты мой? Да?», нем. – Ред.). Откровенность объятий, подчинение во всём… Нет, пока лучше молчать.
30.12.45 г.
Снова был в Берлине. На этот раз с Вовкой… Первый вечер были все вместе: я, Viola, Вовка и хозяин со своей милашкой. Спали порознь, и ночь я наслаждался вовсю. А на другой вечер, когда прощались, девочка была холодна и почти равнодушна, гораздо менее влюблена, даже совсем не влюблена, чем раньше. Мои недоумения рассеялись лишь сегодня, когда Вовка признался, что кокетничал с ней весь вечер…
Всё же как легко разбивается счастье! Пара взглядов, улыбка – и всё кончено. Конечно, то был только маленький намёк на счастье, лишь тень его. Но и эта тень разбита, и я не в силах вновь быть влюблённым и греться мечтою о встрече с ней… Такая чепуха, а всё же расстроился. А что, если б это жена моя была? Ведь жизнь разбита бы была, а не глупый романчик, как сейчас. Нет, Вовка - опасный друг. И жениться при нём – глупейшее дело. Или он, или жена. Вот, вот. И угнетает меня сегодня не случившееся, а закономерность явлений, невообразимая сложность нашей жизни и человеческих взаимоотношений, и в то же время животная простота, абсолютное подчинение жизненных проявлений инстинктам и страстям. Всё объяснимо с точки зрения натурализма, с точки зрении: «Каждому охота потомство после себя поприспособленней оставить». Вот она – формула жизни, формула любви, цель жизни.
А всё же пусто и холодно на сердце без её улыбки, без её ласкового «Mein Yura…». Надеюсь, что забвение, этот лучший друг человека, и тут выручит. Прощай, маленькая Viola!
31.12.45 г.
Ох, я, наверное, трипака схватил на этой чёртовой Viol’e! Сейчас спокойно сидеть не могу, заглядываю - прямо комедия. Кому смех, а кому и горе. Лишь 10 января выяснится, здоров я или нет. О, чёрт, ведь в отпуск не пустят через это! Боже, как паршиво! Всем праздник, а мне горе. Пишу мамаше письмо, а сам за конец держусь. Паршиво. Вот тебе и Viola!
«La Paloma» (песня «Голубка» - Ред.) звучит всегда, когда я думаю о Берлине, и «Grose Freiheit» (название фильма «Большая свобода», нем. – Ред.) всегда для меня будет ярчайшей страницей воспоминаний о нём. Поймаю-ка волну. Что там? Какой-то протяжный симфонический вальс. У-у-у-у! Чёртов Берлин! Наградил-таки меня!
А всё же тянет туда, как пьяницу к вину.
10.02.46 г.
- С Новым годом, Юрик!
- Спасибо, Юрик! Поздновато, вроде, поздравляешь!
- Всё же лучше, чем совсем не поздравлять…
… Слава богу, хоть трипперок вылечил! Шутка сказать: двумя способами лечился – не берёт. Только третья серия таблеток (у немца в Берлине на кило сала выменял) спасла юношу от последствий его пылкой страсти к пышноволосой Viol’e.
С той поры я немножко возмужал. Ездил в Лейпциг, жил там в «Park-Hotel», кушал в великолепном ресторане и ещё два раза смотрел «Grose Freiheit». И один раз смотрел я этот фильм, а рядом сидело очаровательное создание! На чёрном бархате ложи её личико, озаряемое то розовыми, то голубыми, то яркими зелёными отблесками экрана, так красиво выделялось, так мило она смеялась моему огорчению в трамвае (когда я узнал, что это последний вагон и что мне обратно два часа пешком топать) и так очаровательно улыбалась, когда я зажёг свет ночью, чтоб взглянуть, какого цвета её глаза... Да, вспомнить есть о чём. Сказка, а не ночь! Жду «сифона» (т. е. сифилиса – Ред.). Так-то.
Вечер.
В шесть часов и пять минут Юрий Алексеевич, с иголочки одетый (в синий китель, в свои сапоги с «хр-ромовским блеском», в чужую лётчицкую куртку), выбритый, полный радужных надежд и мечтаний, лез через проволоку из гарнизона.
«Еin halb siben!» («Полседьмого!», нем. – Ред.), – сказала она вчера, и по-русски добавила: «Спокойной ночи!».
За десять минут до срока я, ощупывая презервативы в кармане, стоял, прислоняясь к телеграфному столбу. Со всех концов полыхали вспышки от ракет, залпы озаряли пустынную улицу: братва веселилась. В шесть тридцать её не было. В шесть сорок – около, метрах в трёх, шипя, упала ракета и, догорая, ослепила меня. Когда я проморгался и вновь смог видеть, по улице шла девушка. Испугавшись падающей ракеты, она шарахнулась в сторону и побежала. Не она! В семь часов я ходил от дома до угла и мрачно иронизировал:
- Что, красавец, не пришла?.. Ха-ха-ха!
В девятнадцать часов и двадцать три минуты я обиженно входил в ворота проходной будки и думал: «Почему?»…
Обидно и досадно. Как было бы приятно для самолюбия, если б пришла…
А по радио торжественно передают последние известия о том, как страна голосовала…
23.02.46 г.
Густыми хлопьями падает на землю снег, ветер кружит и вьёт их, одинокие пешеходы, нахохлившись, торопятся под крышу. Пурга…
Берлин передаёт мягкую, задумчивую музыку, под неё так хорошо думать и грустить… Грустить… О небывшем счастье, о прожитых днях, о непришедшей любимой – обо всём, чего нет и не будет уже. Четверть века за спиной и ничего позади, только редкие мгновения счастья, случайно попавшиеся на тернистом солдатском пути…
Женский голос поёт о любви, о единственном и дорогом друге, о том, как сердце стучит, когда в тиши вечерних трелей соловья она ждёт его и готовит вместо слов поцелуй…
А передо мной окошко с кружащимися снежинками и дальше, сквозь пелену - дом, где сейчас эта самая злодейка – Герда. Всё же не полюбила она меня. И в те часы, когда я, негодуя и мучась, ходил, ожидая её, это толстозадое создание целовалось со своим дорогим Толиком.
Недавно всё это выяснилось. Мы с ним встретились, сделали так, что и она пришла. И я видел красивую картину: хорошенькая девушка, забыв всё на свете, ласкалась к любимому, чувствуя, что он простил её, любит и не прогонит. Как целовала она его, и какие глаза смотрели на самодовольную рожу Толика: любящие, туманные от страсти и преданные.
А Юрий Алексеевич сидел рядом и пытался делать равнодушное лицо… Иногда выходило…
В моём фотоальбоме на одной из последних страниц есть две фотографии одной девушки. В анфас и вполоборота снята курносенькая девчушка с красивой причёской, аккуратная и смазливенькая. На обороте ничего нет, кроме штампа: «Leipzig - Elektro» и надписи карандашом: «Dora». Это имя написал я сам, не рассчитывая, что долго буду помнить, но прошёл месяц, и я всё не могу забыть этой страстной и отчаянной, такой непонятной немочки. Только 12 часов знал я её, но эти 12 часов стоят больше, чем полгода пресной и слезливой любви Сашеньки Б-ной.
В шесть часов вечера она – Dora - пришла в гостиницу и спросила у портье, дома ли жители 90-го номера. Тот отвечал:
- Nein, Fraulein, sie ist vehlt! («Нет, девушка, его нет!», нем. – Ред.)
Девочка повернулась и вышла так же спокойно и равнодушно, как и вошла. У подъезда она прохаживалась минут пять, как вдруг к ней, торопясь, подошёл паренёк - русский, военный, и, извиняясь, объяснил, что майор, его друг, передал ему такое поручение. Он, майор, днём встретил стайку девчат, одна из них показалась ему хорошенькой. (От неё пахло французскими духами, и лицо не выражало абсолютной пустоты и глупости.) И майор сказал одной из девушек, говорившей по-русски: «Вон та, в середине, мне нравится. Скажите ей, пусть она вечером придёт к «Park-Hotel». Я буду ждать». «Хорошо, она придёт», - ответила девушка.
- Так вот, - объяснил паренёк, - не вы ли та девушка?
- Да, я! – вместе с удивлённым взглядом получил он ответ.
- Тогда вы должны извинить майора, моего друга. Он по делам уехал в Хеймниц и вернётся часа через два. Меня он попросил занять вас это время. Я надеюсь, вы не обидитесь, если я предложу вам сходить в кино?
Лёгкий наклон головы, выражающий согласие, и вот я уже не один: под руку со мной идёт прехорошенькое создание. В кино давали «Grose Freiheit». Уже несколько раз я видел этот фильм и мучился, глядя на чужое счастье, чужую, такую красивую любовь, на чужие поцелуи. В этот раз я мало смотрел на экран, а больше на личико спутницы, озаряемое отблесками с экрана. Блики делали чудесным это личико на фоне чёрного бархата ложи. Заинтересованная действием, она изредка из-под громадных ресниц бросала взгляд на меня, выражая им то благодарность, если я не очень нахально трогал её пальцы, то обиженный, если моя рука мешала ей смотреть.
На экране люди любили, смеялись, пели, дрались, целовались, а около меня сидела живая девушка, и я должен был отдать её другому!.. Я молил Бога, чтоб майор не приехал.
И он не приехал.
18.04.46 г.
Я в чистенькой, маленькой и уютной палате лазарета. Чесотку Юрий Алексеевич схватил. Так же, как и предыдущие свои недомогания. И так же, на той же койке. Только на этот раз подо мной была не блондинка, а брюнетка. Ох, докатился, Юрик!
Вторую неделю натираюсь гипосульфитом, и всё никаких результатов. Опять не везёт. Собственно говоря, болезнь не такая уж страшная, немножко зудит кожа в поражённых местах. И всё. Остальное всё нормально. Будь это два года назад, я благословлял бы судьбу… А теперь иное. Демобилизация на носу. А нам с Вовкой нужно купить аккордеон, по костюму, накопить денег тысяч двадцать – и всё это за какие-то два месяца.
И хоть сюда я приехал со своим приёмником, настольной лампой, со всеми атрибутами комфорта, всё равно не сидится: столько дел, что каждая минута, проведённая здесь, - погибель. Вовка часто приходит и ругается:
- Ты всё болеешь! А я всё бегаю!
Скоро приедет комиссия, нужно будет сдавать на права водителя мотоциклета, потом выдадут паспорта на машины, и тогда!.. Ох, тогда мы «дадим гастроли».
Дни здесь, в лазарете, тянутся медленно, нудно… Скорей бы вылечиться – и на волю! Der Geschaft’ы (дела, нем. – Ред.) делать…
24.07.46 г.
И вот мечты стали прошедшей былью. Юрик был в Рыбинске, сидел в комнате с мамашей, видел друзей, знакомые улицы, кинотеатр «Центральный», ДТС – всё видел. И нежные маленькие руки обнимали, и в тихой неге весеннего вечера тихо шептали любимые губки: «Милый… Люблю…» И доверчиво прижималась милая девочка, и плакала, расставаясь на год, и обещала ждать…
Всё это, увы, было…
Но ничего не изменилось. Опять, как и прежде, грустно поёт далёкая скрипка, тихий вечер спустился на Германию, и я, как прежде, один.
Мечтаю о новой встрече, о том, как увидит, вскрикнет и радостно бросится навстречу. Только к мечтам примешивается сомнение: а вдруг – не дождётся?.. Изменит?
Нет писем от неё, и жизнь кажется пустой и ненужной.
Утешаюсь: уйдёт – и пускай! Другую найдём! Ведь ушла Сашенька, и казалось, мир обрушится. Но пошло два года – и ничего. Жив и не умер. А вот она с ребёночком одна осталась… Что, попалась, дура?..
А всё же она славно п…сь с Колей, да и с другими… Пожила…
Так и эта – Ириночка – уйдёт, пострадаю, помучаюсь и забуду горе на другой груди. Их много, хватит на мой век…
29.07.46 г.
Прислала пару писем. Две её фотографии отдал за 160 марок увеличить. С нетерпением жду.
Прочёл К. Симонова «Первая любовь». Про меня написано, и писал – я. А К. Симонов на меня похож. И стиль тоже походит, только у него энергичный и волевой. А мой – размазня.
…За сеткою дождя,
По-детски руки протянув с перрона,
Там девочка ещё стоит, следя
За фонарём последнего вагона…
(Стихи из сборника К. Симонова «Ты и я» - Ред.)
3.08.46 г.
Итак… Она пишет. Несколько писем, и каждое короче и холоднее предыдущего. Мне ужасно, свински везёт в карты…
Немножечко жалко, что, приехав в Рыбинск, увижу эту маленькую девочку с другим. Ну что ж… Плохо лишь то, что придётся искать новую девушку, а их, слава Богу, хватит.
Только стыдно знакомых и приятелей, коим расхвалил свою возлюбленную, а теперь – «задний ход».
На улице – дождь. Так хмуро и нудно, вдалеке, с улицы, плачет скрипка… Ещё одной мечтой, одной надеждой – меньше. Сколько их – юношеских грёз – разбито и сколько их ещё сгинет, прежде чем окончательно перестану я верить в то, что есть хорошее на Земле. Ещё пятнадцать лет – и жизнь кончится… Всё… Останутся лишь воспоминания, только они… А их так мало, так мало. Нет, надо что-то придумать… Или я слишком жаден и мне мало счастья, кое отпущено на одного человека судьбою?
Нет, счастья много, оно для всех, оно всем. Только мне почему-то меньше, а почему – чёрт его знает!
А Ириночку напугаю. Достану пистолет и с бледным видом положу на стол перед собой. И судя по обстоятельствам направлю на себя или на неё. Интересно, что получится?
А время стирает беспощадной рукой яркую картину моей жизни в Рыбинске. Уже не видно мелких чёрточек и на фотографии не разглядишь больше того, что там есть. Уже не вспомнить милых интонаций её голоса, уже не представишь, какие глаза у неё – забыл! Зелёные или серые? И только профиль, освещённый отблеском с экрана, смеющийся ротик, зубки – жемчужные, не иначе, и маленькую руку на моём плече – не забыть никак… Увы, такие вещи на скоро забываются.
Да ладно. Не первая меня забывает. Не каждому достаётся пылкая, страстная и вечная любовь. Они, такие девушки, раз в сто лет родятся. Ну, мне, значит, не досталась. И чёрт с ней!..
6.08.46 г.
Вечер. Мягкие и плавные звуки старинного вальса льются из приёмника. Светящаяся шкала освещает часть стола, часы с их секундной стрелкой, напоминающей о неумолимом беге времени. Мне уже 25 лет… Осталось так мало, а нужно так много…
За окном прохлада и влажный ветер после дождя. Я один, и так грустно, так о многом сразу думается…
Где же правильная жизнь? В том ли, чтоб жить, никого не трогая и ничего не требуя от других, кроме того, чтоб тебя оставили в покое? «Жизнь для себя». Или нужно жить так – как Тося Виноградова (знакомая автора по Рыбинску – Ред.)? Для других, для общества. И уж это общество вознаградит сторицей, и даже если не вознаградит – всё равно, умирая, можно будет сказать: «Я не даром прожил». А не может ли случиться, что умрёшь один, забытый, покинутый, ненужный? И будет вдвойне тяжело: работал, жил – для кого-то… И всё…
На чём всё же держится жизнь? На корыстных интересах и на праве сильного или на любви, самоотверженности и благородстве?
Как и везде – надо найти золотую середину. Немножко корысти, практичности, чуть-чуть любви к ближнему и благородства.
Сегодня в столовой за ужином за столик, где я сидел, подсели два «шнурка» (недавно призванные солдаты – Ред.). Молодые розовощёкие пацаны. Весело, беспечно разговаривают, смеются своим наивным шуткам и воспринимают жизнь серьёзно, всей душой, всем сердцем. На их лицах нет чего-то, какого-то неуловимого отпечатка, налагаемого «проникновением в тайну жизни». Пусть они молчали бы, пусть не определить их возраста - всё равно «шнурки».
«Не быть тираном своих близких» - это очень трудно, особенно для меня, которого тиранят вот уже пять лет.
(Не дай Бог свинье рога, а холопу панство.)
А часы тикают неумолимо и мерно, отсчитывая секунды, часы, дни и года жизни…
Вспоминается Лейпциг и пышноволосая Дора, Берлин и Viola Hunerfus. Давно это было и мало, как мало…
Где-то в далёкой России ждёт меня (а может, и не ждёт) милая русская девушка. Её голос уже не вспомнить, походку не представить себе и всё меньше и меньше, холоднее и холоднее её письма. И ей я пишу меньше – ветер разлуки тушит этот маленький, жалкий огонёк, что только и может появиться в моей пошлой, низменной и мелочной душонке эгоиста.
(Может, врёшь, Юрик, и готовишь себя к худшему? К письму: «Прощай, Юрик, я люблю другого… Ира…»? В таком конце я почти уверен, но всё же надежда не гаснет, разогреваемая её «обещаю любить и ждать тебя одного»…)
12.08.46 г.
Ириночка пишет хорошие письма. Неужели дождётся? Придётся заключить с собой пари: если дождётся, то жениться на ней и всю жизнь быть верным и хорошим мужем. Если нет – всю жизнь посвятить мести (как в одном хорошем рассказе): добиться того, чтоб она сама пришла ко мне, и гордо отказаться. А потом застрелиться… Куда как красиво!
А всё же я, кажется, могу подчинять свои мысли и дела единой цели. Теперь, например. Решил одеться. И хорошо, отлично. И все дела и мысли действительно на сие направлены. Если день прошёл и я ничего не сделал в этом направлении, считаю – день пропал. А если что-нибудь сделал, приобрёл, выхлопотал – доволен и рад.
Ну что же… Год такой бешеной деятельности – и мы будем одеты неплохо… Что и требовалось.
So! («Так!», англ. – Ред.)
4.09.46 г.
Глупый и ничтожный человек. Не умеет ни жить, ни любить красиво…
Письмо от Ириночки, в котором всё говорится, я уже получил. Прошло лишь два месяца, как мы расстались… И вот, она уже поняла, что я – из другой оперы. Почему?
1. Откровенен до глупости.
2. Беспорядочен до безалаберности.
3. Не горд до низости…
4. Вообще – дурак!
Потерпел неудачу по той же причине, что и с Сашенькой Б.
1. Она поняла, что я её люблю больше, чем она меня.
2. Показал ей свою душу… А там одна вонь и свинство. Не следует этого делать.
Меры: забыть её. Для этого:
а) снять её портреты;
б) не перечитывать её письма;
в) не бездельничать.
Ну и х й с ней! Пускай с другим еб тся! Период влюблённости кончился. Наступило время действовать… Жить и работать, а не мечтать! И постараться не быть дураком.
Тихий вечер. Из Англии передают концерт. Кто-то на аккордеоне играет «Очи чёрные». Я размечтался об отпуске, ведь запрещение ездить в Россию - только до 1 января. Может быть, и отпустят. И тогда я увижу Леночку из Ярославля, побываю в Москве, поживу под маминым крылышком. Бедная старушка, как она соскучилась, как ей хочется быть не одной, как ей хочется, чтоб сын её был с ней! А я, подлец, подумывал прокрутить отпуск в Берлине. Нет, ехать, и только туда, к ней.
Туда, где любовь расцветала над нами,
Туда, где учились мы жить и шагать,
Где ждёт нас, безмолвно тоскуя ночами,
Седая, родимая, старая мать.
Боже мой, ведь через три недели будет уже известно, и пройдёт ещё семь дней, и я буду дома! Даже сердце ёкает, лишь представлю я себе дом, мамашу, нашу комнату, Рыбинск. Хоть плохая, но родина… Скоро ли?! А ведь время пролетит – и не заметишь. Вот надо в Штраусберг (город рядом с Берлином – Ред.) за кителем ехать, надо фуражку заказывать, подмотки на сапоги искать, в Берлин ехать – ой, сколько дел! Успеть бы все переделать. А ещё денег в отпуск не накопил, ещё неплохо бы приёмничек мамаше привезти.
Последнее время редко скучаю, всё некогда. Но в те редкие минут, когда остаёшься один со своими мыслями, тоска и одиночество ещё резче проступают сквозь оболочку комбинаторства, и хочется плакать от безысходной жажды счастья, жажды ласки, любви. Нужно, необходимо хоть немножко нежности, хочется, чтоб девичьи руки обнимали, хочется чувствовать, как бьётся рядом любящее сердечко. Но ты один, лишь лёгкие звуки скрипки порхают и вьются над мятущейся душой, над бурей воспоминаний и тихой гаванью грёз о будущем…
О, надежда! Ты лучший друг человека, с тобой легче жить и умирать.
«Мальчик резвый, кудрявый, влюблённый…» - выводит фагот, и оркестр подхватывает: «Вместо плясок очень скоро марш начнётся через горы». А скрипка утешает: «Не грусти, ведь все девицы дорожат так мундиром…» (из оперы Моцарта «Свадьба Фигаро» - Ред.).
Как всё красиво в искусстве, в прошлом! И как сера и противна действительность…Какую чудесную музыку передаёт Прага! Пожалуй, чешские песенки – лучшие в мире.
22.12.45 г.
Побывал в Берлине. Об этих четырёх днях лучше не писать. Слишком много сердечных ран получил я там. Миленькая Viola, почёт, жизнь, её поцелуи и шёпот «Mein Yura… Du bist mein? Ya?» («Мой Юра… Ты мой? Да?», нем. – Ред.). Откровенность объятий, подчинение во всём… Нет, пока лучше молчать.
30.12.45 г.
Снова был в Берлине. На этот раз с Вовкой… Первый вечер были все вместе: я, Viola, Вовка и хозяин со своей милашкой. Спали порознь, и ночь я наслаждался вовсю. А на другой вечер, когда прощались, девочка была холодна и почти равнодушна, гораздо менее влюблена, даже совсем не влюблена, чем раньше. Мои недоумения рассеялись лишь сегодня, когда Вовка признался, что кокетничал с ней весь вечер…
Всё же как легко разбивается счастье! Пара взглядов, улыбка – и всё кончено. Конечно, то был только маленький намёк на счастье, лишь тень его. Но и эта тень разбита, и я не в силах вновь быть влюблённым и греться мечтою о встрече с ней… Такая чепуха, а всё же расстроился. А что, если б это жена моя была? Ведь жизнь разбита бы была, а не глупый романчик, как сейчас. Нет, Вовка - опасный друг. И жениться при нём – глупейшее дело. Или он, или жена. Вот, вот. И угнетает меня сегодня не случившееся, а закономерность явлений, невообразимая сложность нашей жизни и человеческих взаимоотношений, и в то же время животная простота, абсолютное подчинение жизненных проявлений инстинктам и страстям. Всё объяснимо с точки зрения натурализма, с точки зрении: «Каждому охота потомство после себя поприспособленней оставить». Вот она – формула жизни, формула любви, цель жизни.
А всё же пусто и холодно на сердце без её улыбки, без её ласкового «Mein Yura…». Надеюсь, что забвение, этот лучший друг человека, и тут выручит. Прощай, маленькая Viola!
31.12.45 г.
Ох, я, наверное, трипака схватил на этой чёртовой Viol’e! Сейчас спокойно сидеть не могу, заглядываю - прямо комедия. Кому смех, а кому и горе. Лишь 10 января выяснится, здоров я или нет. О, чёрт, ведь в отпуск не пустят через это! Боже, как паршиво! Всем праздник, а мне горе. Пишу мамаше письмо, а сам за конец держусь. Паршиво. Вот тебе и Viola!
«La Paloma» (песня «Голубка» - Ред.) звучит всегда, когда я думаю о Берлине, и «Grose Freiheit» (название фильма «Большая свобода», нем. – Ред.) всегда для меня будет ярчайшей страницей воспоминаний о нём. Поймаю-ка волну. Что там? Какой-то протяжный симфонический вальс. У-у-у-у! Чёртов Берлин! Наградил-таки меня!
А всё же тянет туда, как пьяницу к вину.
10.02.46 г.
- С Новым годом, Юрик!
- Спасибо, Юрик! Поздновато, вроде, поздравляешь!
- Всё же лучше, чем совсем не поздравлять…
… Слава богу, хоть трипперок вылечил! Шутка сказать: двумя способами лечился – не берёт. Только третья серия таблеток (у немца в Берлине на кило сала выменял) спасла юношу от последствий его пылкой страсти к пышноволосой Viol’e.
С той поры я немножко возмужал. Ездил в Лейпциг, жил там в «Park-Hotel», кушал в великолепном ресторане и ещё два раза смотрел «Grose Freiheit». И один раз смотрел я этот фильм, а рядом сидело очаровательное создание! На чёрном бархате ложи её личико, озаряемое то розовыми, то голубыми, то яркими зелёными отблесками экрана, так красиво выделялось, так мило она смеялась моему огорчению в трамвае (когда я узнал, что это последний вагон и что мне обратно два часа пешком топать) и так очаровательно улыбалась, когда я зажёг свет ночью, чтоб взглянуть, какого цвета её глаза... Да, вспомнить есть о чём. Сказка, а не ночь! Жду «сифона» (т. е. сифилиса – Ред.). Так-то.
Вечер.
В шесть часов и пять минут Юрий Алексеевич, с иголочки одетый (в синий китель, в свои сапоги с «хр-ромовским блеском», в чужую лётчицкую куртку), выбритый, полный радужных надежд и мечтаний, лез через проволоку из гарнизона.
«Еin halb siben!» («Полседьмого!», нем. – Ред.), – сказала она вчера, и по-русски добавила: «Спокойной ночи!».
За десять минут до срока я, ощупывая презервативы в кармане, стоял, прислоняясь к телеграфному столбу. Со всех концов полыхали вспышки от ракет, залпы озаряли пустынную улицу: братва веселилась. В шесть тридцать её не было. В шесть сорок – около, метрах в трёх, шипя, упала ракета и, догорая, ослепила меня. Когда я проморгался и вновь смог видеть, по улице шла девушка. Испугавшись падающей ракеты, она шарахнулась в сторону и побежала. Не она! В семь часов я ходил от дома до угла и мрачно иронизировал:
- Что, красавец, не пришла?.. Ха-ха-ха!
В девятнадцать часов и двадцать три минуты я обиженно входил в ворота проходной будки и думал: «Почему?»…
Обидно и досадно. Как было бы приятно для самолюбия, если б пришла…
А по радио торжественно передают последние известия о том, как страна голосовала…
23.02.46 г.
Густыми хлопьями падает на землю снег, ветер кружит и вьёт их, одинокие пешеходы, нахохлившись, торопятся под крышу. Пурга…
Берлин передаёт мягкую, задумчивую музыку, под неё так хорошо думать и грустить… Грустить… О небывшем счастье, о прожитых днях, о непришедшей любимой – обо всём, чего нет и не будет уже. Четверть века за спиной и ничего позади, только редкие мгновения счастья, случайно попавшиеся на тернистом солдатском пути…
Женский голос поёт о любви, о единственном и дорогом друге, о том, как сердце стучит, когда в тиши вечерних трелей соловья она ждёт его и готовит вместо слов поцелуй…
А передо мной окошко с кружащимися снежинками и дальше, сквозь пелену - дом, где сейчас эта самая злодейка – Герда. Всё же не полюбила она меня. И в те часы, когда я, негодуя и мучась, ходил, ожидая её, это толстозадое создание целовалось со своим дорогим Толиком.
Недавно всё это выяснилось. Мы с ним встретились, сделали так, что и она пришла. И я видел красивую картину: хорошенькая девушка, забыв всё на свете, ласкалась к любимому, чувствуя, что он простил её, любит и не прогонит. Как целовала она его, и какие глаза смотрели на самодовольную рожу Толика: любящие, туманные от страсти и преданные.
А Юрий Алексеевич сидел рядом и пытался делать равнодушное лицо… Иногда выходило…
В моём фотоальбоме на одной из последних страниц есть две фотографии одной девушки. В анфас и вполоборота снята курносенькая девчушка с красивой причёской, аккуратная и смазливенькая. На обороте ничего нет, кроме штампа: «Leipzig - Elektro» и надписи карандашом: «Dora». Это имя написал я сам, не рассчитывая, что долго буду помнить, но прошёл месяц, и я всё не могу забыть этой страстной и отчаянной, такой непонятной немочки. Только 12 часов знал я её, но эти 12 часов стоят больше, чем полгода пресной и слезливой любви Сашеньки Б-ной.
В шесть часов вечера она – Dora - пришла в гостиницу и спросила у портье, дома ли жители 90-го номера. Тот отвечал:
- Nein, Fraulein, sie ist vehlt! («Нет, девушка, его нет!», нем. – Ред.)
Девочка повернулась и вышла так же спокойно и равнодушно, как и вошла. У подъезда она прохаживалась минут пять, как вдруг к ней, торопясь, подошёл паренёк - русский, военный, и, извиняясь, объяснил, что майор, его друг, передал ему такое поручение. Он, майор, днём встретил стайку девчат, одна из них показалась ему хорошенькой. (От неё пахло французскими духами, и лицо не выражало абсолютной пустоты и глупости.) И майор сказал одной из девушек, говорившей по-русски: «Вон та, в середине, мне нравится. Скажите ей, пусть она вечером придёт к «Park-Hotel». Я буду ждать». «Хорошо, она придёт», - ответила девушка.
- Так вот, - объяснил паренёк, - не вы ли та девушка?
- Да, я! – вместе с удивлённым взглядом получил он ответ.
- Тогда вы должны извинить майора, моего друга. Он по делам уехал в Хеймниц и вернётся часа через два. Меня он попросил занять вас это время. Я надеюсь, вы не обидитесь, если я предложу вам сходить в кино?
Лёгкий наклон головы, выражающий согласие, и вот я уже не один: под руку со мной идёт прехорошенькое создание. В кино давали «Grose Freiheit». Уже несколько раз я видел этот фильм и мучился, глядя на чужое счастье, чужую, такую красивую любовь, на чужие поцелуи. В этот раз я мало смотрел на экран, а больше на личико спутницы, озаряемое отблесками с экрана. Блики делали чудесным это личико на фоне чёрного бархата ложи. Заинтересованная действием, она изредка из-под громадных ресниц бросала взгляд на меня, выражая им то благодарность, если я не очень нахально трогал её пальцы, то обиженный, если моя рука мешала ей смотреть.
На экране люди любили, смеялись, пели, дрались, целовались, а около меня сидела живая девушка, и я должен был отдать её другому!.. Я молил Бога, чтоб майор не приехал.
И он не приехал.
18.04.46 г.
Я в чистенькой, маленькой и уютной палате лазарета. Чесотку Юрий Алексеевич схватил. Так же, как и предыдущие свои недомогания. И так же, на той же койке. Только на этот раз подо мной была не блондинка, а брюнетка. Ох, докатился, Юрик!
Вторую неделю натираюсь гипосульфитом, и всё никаких результатов. Опять не везёт. Собственно говоря, болезнь не такая уж страшная, немножко зудит кожа в поражённых местах. И всё. Остальное всё нормально. Будь это два года назад, я благословлял бы судьбу… А теперь иное. Демобилизация на носу. А нам с Вовкой нужно купить аккордеон, по костюму, накопить денег тысяч двадцать – и всё это за какие-то два месяца.
И хоть сюда я приехал со своим приёмником, настольной лампой, со всеми атрибутами комфорта, всё равно не сидится: столько дел, что каждая минута, проведённая здесь, - погибель. Вовка часто приходит и ругается:
- Ты всё болеешь! А я всё бегаю!
Скоро приедет комиссия, нужно будет сдавать на права водителя мотоциклета, потом выдадут паспорта на машины, и тогда!.. Ох, тогда мы «дадим гастроли».
Дни здесь, в лазарете, тянутся медленно, нудно… Скорей бы вылечиться – и на волю! Der Geschaft’ы (дела, нем. – Ред.) делать…
24.07.46 г.
И вот мечты стали прошедшей былью. Юрик был в Рыбинске, сидел в комнате с мамашей, видел друзей, знакомые улицы, кинотеатр «Центральный», ДТС – всё видел. И нежные маленькие руки обнимали, и в тихой неге весеннего вечера тихо шептали любимые губки: «Милый… Люблю…» И доверчиво прижималась милая девочка, и плакала, расставаясь на год, и обещала ждать…
Всё это, увы, было…
Но ничего не изменилось. Опять, как и прежде, грустно поёт далёкая скрипка, тихий вечер спустился на Германию, и я, как прежде, один.
Мечтаю о новой встрече, о том, как увидит, вскрикнет и радостно бросится навстречу. Только к мечтам примешивается сомнение: а вдруг – не дождётся?.. Изменит?
Нет писем от неё, и жизнь кажется пустой и ненужной.
Утешаюсь: уйдёт – и пускай! Другую найдём! Ведь ушла Сашенька, и казалось, мир обрушится. Но пошло два года – и ничего. Жив и не умер. А вот она с ребёночком одна осталась… Что, попалась, дура?..
А всё же она славно п…сь с Колей, да и с другими… Пожила…
Так и эта – Ириночка – уйдёт, пострадаю, помучаюсь и забуду горе на другой груди. Их много, хватит на мой век…
29.07.46 г.
Прислала пару писем. Две её фотографии отдал за 160 марок увеличить. С нетерпением жду.
Прочёл К. Симонова «Первая любовь». Про меня написано, и писал – я. А К. Симонов на меня похож. И стиль тоже походит, только у него энергичный и волевой. А мой – размазня.
…За сеткою дождя,
По-детски руки протянув с перрона,
Там девочка ещё стоит, следя
За фонарём последнего вагона…
(Стихи из сборника К. Симонова «Ты и я» - Ред.)
3.08.46 г.
Итак… Она пишет. Несколько писем, и каждое короче и холоднее предыдущего. Мне ужасно, свински везёт в карты…
Немножечко жалко, что, приехав в Рыбинск, увижу эту маленькую девочку с другим. Ну что ж… Плохо лишь то, что придётся искать новую девушку, а их, слава Богу, хватит.
Только стыдно знакомых и приятелей, коим расхвалил свою возлюбленную, а теперь – «задний ход».
На улице – дождь. Так хмуро и нудно, вдалеке, с улицы, плачет скрипка… Ещё одной мечтой, одной надеждой – меньше. Сколько их – юношеских грёз – разбито и сколько их ещё сгинет, прежде чем окончательно перестану я верить в то, что есть хорошее на Земле. Ещё пятнадцать лет – и жизнь кончится… Всё… Останутся лишь воспоминания, только они… А их так мало, так мало. Нет, надо что-то придумать… Или я слишком жаден и мне мало счастья, кое отпущено на одного человека судьбою?
Нет, счастья много, оно для всех, оно всем. Только мне почему-то меньше, а почему – чёрт его знает!
А Ириночку напугаю. Достану пистолет и с бледным видом положу на стол перед собой. И судя по обстоятельствам направлю на себя или на неё. Интересно, что получится?
А время стирает беспощадной рукой яркую картину моей жизни в Рыбинске. Уже не видно мелких чёрточек и на фотографии не разглядишь больше того, что там есть. Уже не вспомнить милых интонаций её голоса, уже не представишь, какие глаза у неё – забыл! Зелёные или серые? И только профиль, освещённый отблеском с экрана, смеющийся ротик, зубки – жемчужные, не иначе, и маленькую руку на моём плече – не забыть никак… Увы, такие вещи на скоро забываются.
Да ладно. Не первая меня забывает. Не каждому достаётся пылкая, страстная и вечная любовь. Они, такие девушки, раз в сто лет родятся. Ну, мне, значит, не досталась. И чёрт с ней!..
6.08.46 г.
Вечер. Мягкие и плавные звуки старинного вальса льются из приёмника. Светящаяся шкала освещает часть стола, часы с их секундной стрелкой, напоминающей о неумолимом беге времени. Мне уже 25 лет… Осталось так мало, а нужно так много…
За окном прохлада и влажный ветер после дождя. Я один, и так грустно, так о многом сразу думается…
Где же правильная жизнь? В том ли, чтоб жить, никого не трогая и ничего не требуя от других, кроме того, чтоб тебя оставили в покое? «Жизнь для себя». Или нужно жить так – как Тося Виноградова (знакомая автора по Рыбинску – Ред.)? Для других, для общества. И уж это общество вознаградит сторицей, и даже если не вознаградит – всё равно, умирая, можно будет сказать: «Я не даром прожил». А не может ли случиться, что умрёшь один, забытый, покинутый, ненужный? И будет вдвойне тяжело: работал, жил – для кого-то… И всё…
На чём всё же держится жизнь? На корыстных интересах и на праве сильного или на любви, самоотверженности и благородстве?
Как и везде – надо найти золотую середину. Немножко корысти, практичности, чуть-чуть любви к ближнему и благородства.
Сегодня в столовой за ужином за столик, где я сидел, подсели два «шнурка» (недавно призванные солдаты – Ред.). Молодые розовощёкие пацаны. Весело, беспечно разговаривают, смеются своим наивным шуткам и воспринимают жизнь серьёзно, всей душой, всем сердцем. На их лицах нет чего-то, какого-то неуловимого отпечатка, налагаемого «проникновением в тайну жизни». Пусть они молчали бы, пусть не определить их возраста - всё равно «шнурки».
«Не быть тираном своих близких» - это очень трудно, особенно для меня, которого тиранят вот уже пять лет.
(Не дай Бог свинье рога, а холопу панство.)
А часы тикают неумолимо и мерно, отсчитывая секунды, часы, дни и года жизни…
Вспоминается Лейпциг и пышноволосая Дора, Берлин и Viola Hunerfus. Давно это было и мало, как мало…
Где-то в далёкой России ждёт меня (а может, и не ждёт) милая русская девушка. Её голос уже не вспомнить, походку не представить себе и всё меньше и меньше, холоднее и холоднее её письма. И ей я пишу меньше – ветер разлуки тушит этот маленький, жалкий огонёк, что только и может появиться в моей пошлой, низменной и мелочной душонке эгоиста.
(Может, врёшь, Юрик, и готовишь себя к худшему? К письму: «Прощай, Юрик, я люблю другого… Ира…»? В таком конце я почти уверен, но всё же надежда не гаснет, разогреваемая её «обещаю любить и ждать тебя одного»…)
12.08.46 г.
Ириночка пишет хорошие письма. Неужели дождётся? Придётся заключить с собой пари: если дождётся, то жениться на ней и всю жизнь быть верным и хорошим мужем. Если нет – всю жизнь посвятить мести (как в одном хорошем рассказе): добиться того, чтоб она сама пришла ко мне, и гордо отказаться. А потом застрелиться… Куда как красиво!
А всё же я, кажется, могу подчинять свои мысли и дела единой цели. Теперь, например. Решил одеться. И хорошо, отлично. И все дела и мысли действительно на сие направлены. Если день прошёл и я ничего не сделал в этом направлении, считаю – день пропал. А если что-нибудь сделал, приобрёл, выхлопотал – доволен и рад.
Ну что же… Год такой бешеной деятельности – и мы будем одеты неплохо… Что и требовалось.
So! («Так!», англ. – Ред.)
4.09.46 г.
Глупый и ничтожный человек. Не умеет ни жить, ни любить красиво…
Письмо от Ириночки, в котором всё говорится, я уже получил. Прошло лишь два месяца, как мы расстались… И вот, она уже поняла, что я – из другой оперы. Почему?
1. Откровенен до глупости.
2. Беспорядочен до безалаберности.
3. Не горд до низости…
4. Вообще – дурак!
Потерпел неудачу по той же причине, что и с Сашенькой Б.
1. Она поняла, что я её люблю больше, чем она меня.
2. Показал ей свою душу… А там одна вонь и свинство. Не следует этого делать.
Меры: забыть её. Для этого:
а) снять её портреты;
б) не перечитывать её письма;
в) не бездельничать.
Ну и х й с ней! Пускай с другим еб тся! Период влюблённости кончился. Наступило время действовать… Жить и работать, а не мечтать! И постараться не быть дураком.
Рубрики: Литература Истории
«Волга Фото» Новости Фотографии / Фотографии / Личные, "интимные" дневники молодого солдата Великой Отечественной войны IIX