Таяние снегов - Волга Фото

Волга Фото

Таяние снегов

24/10/2011 06:52 Литература
Таяние снегов

За окном падал снег. Давно. Уже несколько дней. Крупные хлопья оседали на тротуары, газоны, шоссе и пешеходные зоны, на крыши домов; их заметало в подъезды, в гаражи, сараи. Снега было так много, что становилось интересно посмотреть на ту огромную бочку, из которой его кто-то без устали вытряхивал.

Ночью, подсвечиваемый фонарями, он казался очень красивым, днём, когда становилось и так светло, он резал глаза.
Но сегодня ночью красивым он уже не казался – для меня его слишком много. СЛИШКОМ.
Маленькая комната. Она для меня слишком мала. СЛИШКОМ. Мне в ней тесно и одиноко.

Подоконник. Белый, как ему, надо полагать, и положено. Белый, как снег. Белый – цвет безразличия. Вот и снег безразличен к тому, на чью голову ему падать и чья крыша по весне протечёт. И подоконнику тоже всё равно, кто на нём сидит. Они все белые. Я встаю с подоконника и иду к маленькой тумбочке. В ней хранится очень много всяких разных вещей – поэтому ей не всё равно. Поэтому она не белая. Она красивая. В своё время она была очень много раз перекрашена. И теперь местами с неё слезло по нескольку слоёв краски. И теперь она разных цветов. Разных – почти всех. Всех, кроме белого. Этого цвета и так слишком много. Этот предмет интерьера не безразличен ни к чему. Он относится ко всему, он внемлет всем речам и реагирует на всё происходящее. Стоит ему чуть-чуть повернуться, встать чуть под другим углом к свету, как пятнышко того или иного цвета выйдет на первый план! Она заменяет мне то внутренний голос, то моё Альтер-эго, то рождает на свет мысли и идеи, зачатые мною. А порой заменяет меня всего…
Но сегодня в какой бы угол комнаты я ни отходил, под каким бы углом ни смотрел – тумбочка вращается, как волчок, и поворачивается ко мне пятнышком цвета хаки – она объявляет мне войну.

Плевать!

Плевать я хотел на её взбалмошный характер!

Я безразличен к этому. Мой мозг запорошил снег. Кому-то он падал на голову, кому-то – за воротник, мне же он просачивался прямо в черепную коробку, покрывая извилины и живущих в них тараканов толстым белым слоем. Ночью он вваливался в мои пустые глазницы и оставался там. А утром я, ничего так и не заметив, вновь возвращал свои глаза в эти тёмные дыры в голове, словно закрывая крышку гроба, где покоился снег. Я его хоронил день изо дня. Я его убивал и хоронил. Убивал. Хоронил. НО меньше его не становилось… Теперь мне на всё плевать! Срать я хотел на весь этот грёбаный мир! Думаю, всем знакомо это ощущение, когда хочется срать на весь мир, но нет сил поднять задницу, поэтому вы о нём просто забываете и лежите на серой, унылой простыне, смотря на серый же потолок.

Тумбочка ненавидит, когда я такой. Поэтому она объявила мне войну. А я подошёл к ней, взял её за холодную металлическую ручку, отогрел её своей ладонью и… дёрнул посильней! Там внутри, на верхней полке, за письменными принадлежностями, на огромной стопе белой и пока ещё ко всему безразличной бумаги лежала маска цвета самого чистого снега. На ней не было ни пятнышка другого цвета, ни даже отпечатка пальца. Я надеваю эту маску, и снег в моей голове становится ещё холоднее. Весна становится всё дальше…
Теперь тумбочка мне не страшна, она захлопывает свою дверцу и поворачивается ко мне красным пятнышком, демонстрируя ярость. Вы не думайте, она хорошая, просто не любит, когда я ленюсь или когда во мне – зима…

Снова занимаю место согласно купленному, кажется, на всю жизнь билету на безразличном подоконнике, ещё не успевшем остыть от тепла, которое я ему безвозмездно отдал минуту назад.

Смотрю на людей. Интересно наблюдать за теми, кто не знает, что за ними наблюдают.
Интересно, но со временем это наскучивает. Поэтому я беру в руку маленькую баночку чернил и выбрасываю её в форточку. У меня их много, я специально их покупаю. И вот чернила выплёскиваются на лету и, разлетаясь в разные стороны, падают мелкими каплями на покрытую снегом землю, задевают, пачкают чёрным ещё летящие снежинки… Снег покрывается чёрными пятнами: он уже не безразличен и лишён возможности косить под невинного. На нём – чёрные слёзы моей тумбочки. Ему уже не всё равно.

Также чернила попадают и на прохожих, марая их белоснежные брюки и пальто. Теперь, с той стороны, которой они обращены на меня, они облиты негодованием.

Я смотрю на тумбочку – она повернулась ко мне своим пятнышком цвета заинтересованности - здесь краска облупилась год назад.
Люди же, стоящие под моим окном, начали кричать, вопить. Теперь они сооружают приставные лестницы и бегут за краской. Я прекрасно знаю, что сейчас будет происходить, поэтому мне становится неинтересно, и я слезаю с подоконника и иду в туалет по коридору своей коммуналки.
Сосед из комнаты напротив как всегда пьян – у него всегда за окном осенняя слякоть. И, как всегда, хочет спросить у меня рубль, а потом раскрутить на червонец. Я не знаю, что ему мерещится в моей маске безразличия, но, округлив глаза, он вновь вползает в свою комнату. Не знаю… Но мне до него нет дела, он мне безразличен. Я в белом… В голове моей – снег…

Бабушка – Божий Одуванчик из третьей комнаты - тоже выходит мне навстречу: ей не с кем говорить – скучно.
Божий Одуванчик: Здравствуй, сосед. Куда собрался в такую жару? Лучше дома посиди. Я вот, не выходя из дома, вся уж изжарилась да высохла. Голова от жары уж кругом идёт – не соображает ничего.

Я: Здравствуйте, Одуванчик Петровна! Да я чаю себе приготовить. Не хочу на улицу – холодно там. А дочка-то к вам приезжала?
Божий Одуванчик: Да нет – у них там за границей…

Я (про себя): В соседней коммуналке.
Божий Одуванчик: …весна разбушевалась. Говорят, аллергия у них. Из дому выйти не могут. Ну что ж, позже приедут… Куда ж выходить-то, если аллергия…

Я: Понятно. Вы, это, заходите, ежели что…
Божий Одуванчик: Да ну куда уж нам идти-то, тем более, что холодно, говоришь, у тебя. А за приглашение спасибо. Как совсем от жары сплавлюсь – к тебе остыть зайду.

И пошёл я дальше – в туалет. Про чай – эт я так, для приличия смягчил…
Сделав своё дело грязное, решил к Гуру зайти. В любой коммуналке свой Гуру есть. У него всё не так, как у других. У нашего и на майке написано: «I’ll make you cry» - на груди и «Ненавижу зиму за окном» - на спине. Я тоже ненавижу зиму за окном. Поэтому и иду к нему. Он умный, но странный. На потолке прямо над кроватью у него висит табличка: «На что способен ТВОЙ мозг?». Гуру говорит, что это для того, чтобы быть умным. С того момента, как глаза открывает, он начинает максимально старательно отвечать миру на этот вопрос. А ещё у него много всяких надписей по комнате расклеено.
Он отворяет мне дверь после моего условного стука. Из одежды на нём только рваные трусы, которые он некогда сшил из банданы с надписью «I hate myself & I want to die!» и которые уже давно ничего не скрывают от постороннего глаза.

Гуру: Заходи, коль припёрся…
Я: Спасибо.

Гуру: А ты знаешь, что все мы живём в огромной коммуналке?
Он слыл у нас философом.
Я: Знаю.

Гуру: Откуда?
Я: Каждое утро в ней просыпаюсь, живу и засыпаю. И умру в ней, потому что денег на нормальную квартиру нет.

Гуру (обращаясь к портрету Бориса Гребенщикова на стене): Я всегда говорил, что этот парень подаёт надежды.
Я: Спасибо, Гуру…

Гуру: Да не за что, милок, не за что. Чаю хочешь?
Я: Не отказался бы.

Гуру: Тогда иди на кухню и приготовь. Мне заодно сделай. А то Божий Одуванчик меня опять шваброй побьёт, если я в таком виде на кухне появлюсь.
С этими словами Гуру одним резким движением дорвал на себе трусы так, что они упали на пол. Теперь они представляли собой тряпку, которая скомкалась так, что буквы на ней сложились в «mast die».

Гуру (посмотрев на тряпочку): Как удачно сложилось. Иди за чаем, а я пока сфотографирую эту прелесть.
И я пошёл за чаем. Так как мой чайник Гуру недавно распилил ножовкой по металлу и сделал из него шлем (я вас предупреждал, что он человек необычный), то идти за этим чудом цивилизации пришлось к соседу из шестой комнаты по прозвищу Сатанюга и по фамилии Хренов. На его двери под шестёркой была прибита разноцветная перевёрнутая пентаграмма из цветного картона.
Сатанюга (открывая дверь): Ненавижу тебя.
Так он всех приветствовал.
Я: Я тебя тоже.

Сатанюга: Как дала?
Я: Нормально. Дай чайник.

Сатанюга: К Гуру опять собрался?
Я: Да.

Сатанюга: Иди, я щас с чаем приду.
Когда я вернулся в комнату к Гуру, он всё ещё фотографировал трусы.

Гуру: А я знаю, что тебя беспокоит.
Я: Гуру, откуда ты всё знаешь?

Гуру: Я заглянул к тебе в комнату. И увидел там зиму и злую тумбочку, которая меня чуть не покусала, ну, в смысле, чуть не прищемила. Нахрен ты вообще с ней возишься?
Я: Не знаю, скучно без неё как-то… Прикипел к ней.

Гуру: Хотя, правильно, пусть хоромы сторожит.
Я: Ну так что с зимой-то делать-то?

Гуру: Ты чернила разливал?
Я: Да, как ты и советовал.

Гуру: Уже красят?
Я: Да, вроде.

Гуру: Значит, корень проблемы в тебе самом. Будем его искать. Что тебя беспокоит?
Я: Да ничего вроде.

Гуру: А до этого что-нибудь серьёзное было?
Я: Нет, просто застой. Ни одной мысли в голове не было. НИ ОД-НОЙ! Неделя существования в отрыве от всего. Плюс тотальное безразличие.

Гуру: То есть депрессия, по-русски. Ну, эт ничего, эт даже полезно бывает. Главное, не увлечься.
Я: Ну вот, наверное…

Гуру: Что, увлёкся? Так бы и сказал, а то «Что с зимой делать?» да «Что с зимой делать?»! Тут уж «Как из депрессии выйти?» надо. Давай так: прописываю трёхразовое созерцание внутреннего мира с помощью зеркала. Это пока первое таяние снегов не начнётся. Оно же таяние внешних снегов. Как они, внешние снега-то, растають, тогда образов щепотку проглоти. Воть… А как внутренние снега таять начнут – закрепи результат: пару пузырьков чернил на бумагу выплесни. Ладно, иди давай, приступай.
Я: Спасибо…

Гуру: Да не за что. Ты чаю-то почему не принёс?
Тут в дверь Сатанюга Хренов постучал. И я ушёл сразу.
Когда к себе вошёл, всё окно моё было выкрашено снаружи в жёлтый. Мне только было интересно, кто там снаружи смотрел, кто красил. Они, несомненно, были, несомненно, существовали, но приблизиться к ним, потрогать их или хотя бы рассмотреть поближе было невозможно. Этому препятствовала высота этажа и решётка на окне.

Гуру когда-то сказал мне, что окрашиванием окна в жёлтый открывается путь в тот мир, что за решёткой или же ворота в этот мир закрываются навсегда. Тогда же он дал мне почитать брошюрку вроде тех, что разносят всякие свидетели розового окна или монахи, поклоняющиеся хозяину коммуналки. В ней было написано, что жёлтое окно – это хорошо, что это делает вас не таким, как все. Вам только нужно что-то сделать, чтобы доказать, что это не болезнь. Я не знал, что такого я должен сделать. Да и не так, чтобы я верил в содержимое этой книжонки. Поэтому просто разбил все жёлтые стёкла одно за другим.
Раньше мои окна тоже окрашивали, и не раз. Теперь на окне осталась лишь решётка и пустая рама. В комнату ворвался холодный воздух вместе с маленькими, ко всему безразличными снежинками. Это было хорошим знаком, ведь смысл жизни любого, живущего в коммуналке, – покинуть её. И жить там, на улице, среди тех, кто может покрасить окно жёлтым – то есть назвать обитателя той или иной комнаты сумасшедшим. Среди тех, кому раньше тоже красили окно жёлтым.

За моей спиной родилось на свет несколько звуков. Они родились, чтобы нарушить тишину. Я обернулся. Моя тумбочка стояла, распахнув своё тело и выставив на обозрение своё нутро. Она примирительно ухмылялась и блестела своим кремовым пятнышком – оно заменяло белый флаг. Белый флаг – это историческая ошибка. Белым флагом размахивают те, кому война стала поперёк горла, тем, на чьи раны она уже просыпалась килограммами соли, и тем, кому уже плевать и на войну, и на свои судьбы. Поэтому белые флаги держатся поднятыми лишь долю секунды от того мига, когда судьбы их носителей прерываются.

Взял из тумбочки банку жёлтой краски. Всё-таки устаёшь видеть за окном один лишь белый цвет. Взял баночку краски и кисть. Большую, толстую, малярную…

Я красил…
Я красил перекошенную от моих ударов раму в жёлтый. Красил тщательно, со всех сторон. Потом, когда с этим было покончено, я принялся разбрызгивать с кисточки цвет сумасшествия на снег. Под окном снег, который уже успел полностью покрыть ранее созданное на нём чёрное пятно, стал сумасшедшим, ненормальным, атипичным, не таким, каким быть должен.

Я всё делаю не так! Я всё делаю не по порядку! То, что я делаю, ближе к тому, что написано в брошюре, чем к тому, что мне говорил Гуру.
Я всё не так! Не так! Не туда! Ни к тому! Не по порядку!!!

Покосившись на розовеющую от восхищения тумбочку с румяными непрокрашенными щеками, я бегу к зеркалу, прислоняю его к щеке тумбочки так, чтобы оно стояло напротив окна, падаю на колени и смотрю.

Я смотрю в зеркало на атипичный снег, заражённый от меня сумасшествием. Он кружится, влетает в комнату, заметает тумбочку, его выносит в коридор. Поднимается ветер! Шквал ветра бьёт меня по лицу, швыряет в меня жёлтые хлопья и убирается восвояси за новой порцией снега…
Я же смотрю в зеркало и пытаюсь в окне, отражённом в отполированном волшебном стекле, увидеть то, что хранит и лелеет моя душа…
Тем временем сумасшедший снег заручился поддержкой ветра, которого я тоже замарал жёлтым. И они на пару делают не то, не так и не туда!!!
Ненормальный ветер уносит нетакой снег не туда! Вверх… Вверх! ВВЕРХ!!! Туда, откуда он явился, в ту бездонную бочку…
И тут мне показалось, что в зеркале я увидел маленькое зелёное пятнышко. Маленькое, еле заметное. Оно сверкнуло, блеснуло и исчезло….
Я снова схватил кисть и склянку. Снова обрызгал снег жёлтым… За окном поднялся настоящий ураган!
Ветер хлопал пустыми створками оконной рамы.

Я смотрел в зеркало…
Снег, окончательно сошедший с ума, стремительно поднимался вверх жёлтой лавиной. И чем больше его уходило на небеса, тем теплее становилось, тем чаще тут и там проглядывали зелёные пятнышки в проёме окна, отражённого гладкой поверхностью зеркала.
Мне не терпелось! Во мне всё трепетало. Я знал, что сейчас происходит что-то глобальное, серьёзное, что-то, что изменит всю мою жизнь… Но я не знал, что это и к чему оно приведёт. Я достал из тумбочки бумагу и пять склянок чернил.

А на улице стало совсем тепло, и снег начал таять. Теперь наверх устремлялся поток яркой атипичной воды. Я понял: началось таяние внешних снегов. Но что понимается под таянием внутренних? Внутри - это где? Меня всего трясло. В зеркале проём окна стал уже почти совсем зелёным, а за упругими хлыстами водяных потоков уже можно было различить зелёные листья на деревьях.

Зелёные!
Зелёный!
Зелёная!
Весна!
Весна зелёная!!!

Поток воды, тем временем, постепенно ослабевал. За окном светило солнце. Пели птицы, летали мошки, которых дождём прибивало вверх, дальше от земли.
И тут я понял, что очень сильно устал, что хочу спать. Под тихое шуршание дождя, поднимающегося с крыш, я уснул, поймав за хвост небольшую радугу, пролетавшую мимо, и совсем не заботясь о том, что это лишь полотенце, которое ветер хотел выбросить в окно. Я подсунул её под голову, которую сложил на плаху, на которую опиралось зеркало мира…

Проснувшись от пения птиц, первым делом посмотрел в зеркало. В нём отражалось окно, разливающее свет по углам моей комнаты… Лучи были такими яркими, что мне пришлось выставить навстречу им руку… За окном… была весна… Настоящая… зелёная!
Это было так красиво, так трогательно, что по моей щеке стекла капелька прозрачной жидкости… и ещё одна – по другой. Потом третья, пятая, десятая…
Утерев слёзы радугой, я снова пошёл к Гуру спросить, как вызвать таяние внутренних снегов.

По пути меня встретила старуха из тринадцатой комнаты, которая, не говоря ни слова, ударила меня по лицу шваброй и завопила что-то насчёт шума из моей комнаты. Тут, на моё спасение, из своей комнаты без номера вынырнул по-прежнему голый Гуру и затащил меня к себе, спасая от следующего удара.
Гуру: Превосходно! Замечательно! Потрясающе! Ты делаешь непоправимые успехи! Тебе стало мало коммуналки. Значит, скоро твоё сознание устремится на просторы других миров, наружу - в астрал или куда-нибудь ещё. У тебя есть надежда покинуть коммуналку или помаксимуму отстраниться от неё. Это прекрасно, просто замечательно!.. С чем пожаловал?

Я: Как вызвать внутреннее таяние снегов?
Гуру: Таяние внутренних снегов? А чё у тебя полотенце мокрое?

Я посмотрел на радугу, свисающую тряпочкой с плеча.
Я: Не ругайся сильно... Я прослезился.
Гуру: Дурак!

Я: Извини, не смог сдержаться…
Гуру: Ох уж и дурак! Это и есть таяние внутренних снегов! У тебя мозг, каждая твоя мысль, каждая извилина, каждый таракан в твоей голове - всё было покрыто снегом. А слёзы – это и есть таяние этого снега, снега внутри тебя, внутреннего снега… А ты молодец… Ты…

Гуру замолчал, погрустнев.
Я: Спасибо…

Гуру: Не за что. Теперь тебе осталось всего лишь вылить несколько пузырьков чернил на бумагу и за твоим окном будет весна, и ты покинешь это стойло для тех, кто не в состоянии придумать себе новый мир. Там, за окном, ты будешь жить новой жизнью, жизнью красочной, необычной, там ты будешь маленьким Богом. Беги! Встретимся там… может быть.

С этими словами Гуру махнул рукой в сторону своего окна.
Я вышел из его комнаты. И уже в коридоре услышал, как он говорит портрету Гребенщикова: «А я его недооценивал… но надеялся…»
В своей комнате я выдрал из подушки перо - Жар-птицы - и обмакнул его в чернила. Потом провёл этим пером по бумаге, оставляя на ней буквы… Мне осталось всего несколько пузырьков, всего несколько пузырьков чернил…

Несколько пузырьков - и я буду окончательно свободен от пут этой коммуналки, этой жалкой обители, от общих кухонь и сортиров, от соседа-алкоголика, соседа Хренова и соседки Одуванчик… И конечно же, я буду скучать по Гуру…

Всего несколько пузырьков чернил и несколько сотен или тысяч забракованных, смятых выброшенных листков. Всего несколько пузырьков…
Несколько пузырьков…

Литературный-художественный альманах. Энгельс-Покровск
Автор рассказа ЕГОР ХАРИТОНОВ.
Рубрики: Литература
Саратов Сегодня - новости и журнал
волга
Здоровье в Саратове и Энгельсе
Сайт «Волга Фото» Энгельс и Саратов
«Волга Фото Сайт» 2007-2013
VolgaFoto.RU 2007-2013
Документ от 23/11/2017 08:39