Старший брат Л. Кассиль - Волга Фото

Волга Фото

Старший брат Л. Кассиль

Старший брат Л. Кассиль - Волга Фото
С рождением в 1905 г. сына, первенца в семье, у Кассилей значительно прибавилось хлопот. Левушка, или, как его называли домашние, Леля, был беспокойным, подвижным мальчиком. Мать, Анна Исааковна, не могла оставить его ни на час. Даже не оставалось времени на преподавание музыки, а ведь уроки приносили весьма заметные средства в семейный бюджет. Стало чуть легче после того, как Анна Исааковна сходила однажды на биржу труда и привела в дом двенадцатилетнюю украинскую девочку Машу, приехавшую в слободу Покровскую из деревни Валуевки Новоузенского уезда в поисках работы. Машенька нянчила Лелю, помогала в уборке по дому, а Анна Исааковна в это время растолковывала азы нотной грамоты покровским девчонкам и мальчишкам.

Леля рос быстро. Вот уж и учителя стали приходить в их дом на Кобзаревой улице (теперь—Коммунистическая, 49), учить мальчика грамоте. Выучившись писать, любознательный и вдумчивый малыш стремился многое записывать, чтобы не забыть нечто примечательное. Даже на ночь с собой в кровать он брал бумагу и карандаш.

— Бывало, лунной ночью схватится из кроватки,— вспоминала няня Мария Петровна,— и на подоконнике или столе что-то записывает. Я спрашиваю: «Левушка, что ты не спишь?» А он говорит: «Нянюшка, мне такая интересная думка пришла, такое дело боль¬шое, а я, если усну, утром не вспомню. Поэтому хочу записать, что придумалось ночью».

О чем писал маленький Лев Кассиль, няня не ведала, поскольку сам он не говорил об этом, а она прочитать не могла — грамоты не знала.
Однажды Абрам Григорьевич в воспитательницы старшему сыну пригласил бонну из «хорошего дома». Об этой немке Августе Карловне писатель Лев Абрамович вспоминал годы спустя: «Та¬кой злобной ведьмы я больше не встречал. Меня она невзлюбила с самого начала, а мне она была омерзительна до конца».

— Вот я и к евреям попала,— ехидно обращалась она к Левушке.— А знаешь, что ваши древние Христа к кресту прикнопили. Ваше племя Бог проклял. И тебе на том свете крыса живот выест... А знаешь, как вас зовут? Жиды...
Напуганный и обиженный мальчик плакал, называл бонну дурой и обещал пожаловаться маме.
— Иди, иди,— кривлялась Августа Карловна.— Жалуйся.
Иуда-предатель тоже из ваших был. А Леля не жаловался, только плакал.
Бонну вскоре уволили. Зато стал приходить добрый и умный учитель игры на саратовской гармошке. Семилетний Левушка проявлял хорошие музыкальные способности, быстро выучился играть и иногда аккомпанировал няне Маше, когда она пела песни «про хохлятскую долю»..

В 1911 году Кассили еще жили на Кобзаревой улице. Недале¬ко от них, на пересечении Кобзаревой и Хорольского переулка (теперь — угол улиц Коммунистической и Театральной, где находится сквер у здания театра оперетты), стоял особняк домовладельца Гейнца. Арендовавший его Иван Осипович Широков, мастер-ювелир, устроил в здании электротеатр для показа «синематографа». Назывался он «Эльдорадо». Для любителей Покровской старины скажу, что, когда в 1912 или 1913 годах дом Гейнца сгорел, И. О. Широков и его супруга Антонина Алексеевна Юмашева, учительница, построили новый кинотеатр в том же Хорольском переулке. В двадцатые годы, отобранный у владельцев Советской властью, он назывался «Эхо», а в тридцатые переименован в кинотеатр «Ударник».

Покровские мальчишки по нескольку раз ходили смотреть в «Эльдорадо» одни и те же приключенческие киноленты. Например, в феврале 1911 года электротеатр предлагал зрителям: в пятницу и субботу детективы «Шайка», «Семь точек», в воскресенье и понедельник — кинодраму «Гладиатор Спартак». Примерно такой же репертуар был в другом кинотеатре «Пробуждение», владельцем которого был известный в слободе и округе продавец сельскохозяйственных машин С. П. Петров. Теперь в этом значительно перестроенном здании работает театр оперетты.

Левушка Кассиль ходил в электротеатр с отцом, матерью или няней. Он завороженно смотрел на мелькающие по экрану без¬голосые человеческие фигурки и мучительно старался вникнуть в суть происходившего. Тапер лениво поигрывал на рояле, а Анна Исааковна слегка поморщивалась, когда он слишком откровенно фальшивил.

В марте того же года по Покровской слободе прошел слух, что в электротеатре Широкова будет показываться идущий с успехом в Саратове кинофильм «Фантомас» по роману П. Сувестра. Однако некстати вмешалась весенняя распутица. 16 марта газета «Саратовская копеечка» сообщала, что в Покровской слободе «вследствие непролазной грязи закрылись оба синематографа».

Кинофильмами в слободе «болели» дети и взрослые, много говорили о его прошлом, настоящем и будущем. Но если о будущем кинематографа покровчане ничего вразумительного сказать не могли, то о прошлом... Левушка слышал, как один знакомый отца говорил с видом знатока:
— В наши дни кинодело достигло высокой степени развития.

Я же помню первую демонстрацию синематографа в Саратове. Было это в мае 1897 года.
В Саратов из Казани привезли движущиеся фотографии Люмьера, имевшие там великий успех. В Саратове первый синематограф тоже ожидался с нетерпением. К тому же местная газета умело подогревала страсти. Объясняя большой успех движущихся фотографий, она писала: «Синематограф этот отличается от других тем, что изображаемые предметы обрисовываются со всею отчетливостью и в натуральную величину. В Саратове это новинка, которую стоит посмотреть».

В электротеатре Широкова Леля Кассиль впервые познакомился и с профессиональным спортом. По вечерам здесь проводились схватки мастеров французской борьбы. Наблюдая за борцами, шестилетний мальчик еще не мог оценить значимости события, а на ковер между тем выходили широко известные во всей России борцы, такие, как чемпион мира Збышко-Цыганевич или Гамма, прозванный «Львом Индии».

Любовь писателя Льва Кассиля к спорту, так хорошо известная у нас в стране, рождалась у него в самые ранние годы жизни. Отец Абрам Григорьевич, идя на какие-либо соревнования, брал с собой и сына.
Летом 1913 года в Саратове на Театральной площади проводились губернские соревнования по легкой атлетике. Отец и сын Кассили были на них одними из самых страстных болельщиков. Леля просто визжал от радости, когда усатый, щеголеватый спортивный судья объявил по площади, что покровский спортсмен победил в беге на дистанции сто метров. И уж самой высшей точ¬ки у мальчика достигла радость и гордость, когда тот же молодой человек из слободы Покровской показал лучшее время на четырехсотметровой и полуторакилометровой дистанциях.

Для тех, кто интересуется историей Покровского спорта, я на¬зову фамилию трехкратного победителя губернских соревнований 1913 года. Им был покровчанин Кулаков, показавший в беге на сто метров результат 12,4 секунды, на четыреста метров — 57,6 се¬кунды и на тысячу пятьсот — 4 минуты 56,6 секунды.

Приезжали Кассили на Театральную площадь Саратова и как футбольные болельщики. Особенно если играла Покровская команда, или левобережная, как ее называли саратовцы. С упоением, едва различимые в клубах пыли, гоняли юноши старенький мяч по центральной площади Саратова, самоотверженно защищая честь своих городов.
Увлеченный футболом, Леля и сам иногда играл в уличной команде слободских мальчишек, чаще всего голкипером, вратарем. Быть может, воспоминания об этих играх породили позднее про¬изведение писателя Льва Кассиля «Вратарь республики».

В 1913 году газета «Саратовская копеечка» в № 103 опубликовала объявление: «Врач А. Г. Кассиль переехал на Базарную площадь, дом Ухиных».
Хозяева дома Ухины жили на втором этаже, семья врача Кассиля — на первом. Их квартира состояла из кабинета Абрама Григорьевича, где он принимал больных,— и посторонним, тем паче сыновьям-озорникам, вход в кабинет был строго запрещен. Рядом находилась гостиная, далее детская комната и спальня. Затем столовая и кухня. Прислуга и работники жили в подвальном помещении.
Леля любил сидеть на подоконнике своей комнаты и наблюдать через окно за пестрым, разноликим, разноголосым базаром.

«Хрумкая жвачка сотрясала торбы распряженных лошаденок. Возы молитвенно простирали к небу оглобли. Снедь, рухлядь, ба¬калея, зелень, галантерея, рукоделье, обжорка. Тонкокорые арбузы лежали в пирамидах»,— описывал позднее Кассиль зрелище из окна.

От электротеатра Широкова вдоль домов по краю Базарной площади пролегал неширокий бульвар «Брешка», по которому вечерами прогуливалась едва ли не вся слобода. Теперь на месте Брешки сквер вдоль площади Ленина.
Левушка Кассиль, наблюдавший жизнь Брешки, или Брехалов¬ки, как ее именовали в народе, позже описал бульвар в повести «Швамбрания»:
«Вся Брешка — два квартала. Гуляющие часами толкались туда и назад, от угла до угла, как волночки в ванне — от борта до борта. Девчата двигались посредине. Они плыли медленно, колыхаясь. Так плывут арбузные корки у волжских пристаней. Сплошной треск разгрызаемых каленых семечек стелился над толпой. Вся Брешка была черна от шелухи подсолнухов. Семечки называли у нас «покровский разговор».
Вдоль Брешки рядом стояли парни в резиновых ботах, напяленных на сапоги. Парни шикарно согнутым пальцем снимали с губ гирлянды налипшей скорлупы. Парни изысканно обращались к девчатам:
Спозвольте причепиться? Як вас по имени кличут... Мару- ся чи Катя?
А ну не замай... Який скорый! — отвечала неприступная.— Ну, хай тоби бис... чипляйся.
И целый вечер грузно толкалась перед окнами тупая регочущая, лузгающая Брехаловка».

Наблюдая из окна за лихими извозчиками, со свистом опус¬кающими упругие кнуты на спины лошадей, Левушка провожал их завистливым взглядом.
«Я мечтал,— вспоминал он потом,— как и многие мои пешие сверстники, сделаться извозчиком, так как автомобили и самолеты в то время обретались еще за пределами мечты».
Впрочем, иногда, Леля, что называется, отводил душу. Слу¬чалось, что Абрам Григорьевич нанимал таратайку с лошадью, но без кучера, и сам брался за вожжи. Лошадь под его «но-о» и «эй» резво перебирала ногами и быстро катила повозку. Изредка Абрам Григорьевич доверял старшему сыну вожжи на несколько секунд, что доставляло Леле неслыханное удовольствие. Однако после того как Абрам Григорьевич опрокинул таратайку с детьми в огромную лужу, поездки без извозчика прекратились.

Из дома на Базарной площади осенью 1913 года Леля Кассиль отправился в покровскую мужскую гимназию, в здании которой теперь разместился филиал Саратовского политехнического института.
В то время в мужской гимназии занималось 102 ученика и работало 18 преподавателей. В женской гимназии было 250 воспитанниц и 24 учителя.

А начавшаяся год спустя первая мировая война застала Лелю во втором классе гимназии. До начала войны шутки, проказы, каверзы гимназистов были такими же, как три, пять, десять лет назад, но в 1914-м...
Учитель математики мужской гимназии Самлыков панически боялся всего, что напоминало о войне: возможного призыва в действующую армию, выстрелов, даже вида солдатского обмундирования. Потому именно на его уроке в горящей классной голландке вдруг начинали взрываться патроны. Перепуганный учитель вскакивал со стула, делал шаг к двери, но наступал на безобидный с виду комочек бумаги — и раздавался взрыв. Следующий шаг Самлыкова заканчивался новым легким взрывом. Трясущимися руками учитель брал со стола табакерку с нюхательным табаком, чтобы сбить волнение. Но детские руки уже успели подсыпать в табак пороху и молотого черного перцу.

Через несколько секунд по гулким коридорам двухэтажной гимназии громыхала канонада чихов Самлыкова. Больше его в гимназии не видели.

На горе, в районе теперешнего городского стадиона, находился военный городок. За проволочным заграждением — дощатые бараки, в них солдаты 214-го пехотного полка.
Гимназисты сквозь проволоку производили с солдатами «бартерные» сделки. Взамен пирожков, соленых огурцов, яблок, квашеной капусты солдаты передавали юношам пустые гильзы, пряжки, кокарды, различные нашивки, пуговицы.

Офицерские принадлежности шли по более дорогой цене. Лев Кассиль припоминал, что за погон прапорщика он отдал каптенармусу два бутерброда с ветчиной, кусок шоколада «Гала-Петер» и пять отцовских папирос «Триумф».

Кстати, тот же каптенармус сообщил Левушке о том, что у них появился новый ротный командир — «дьявол... сатана треклятая» — поручик Самлыков.
Несколько недель спустя в Покровск (а с 1914 года слобода получила статус города) стали прибывать первые раненые. Появились военные лазареты. Затем в Покровск привели первые партии военнопленных. Это были австрийцы. «В серых кепи, в гетрах, в толстых невиданных ботинках, ободранные, запуганные, толпились они у волостного правления. Плотная толпа любопытных беззлобно рассматривала их» — такими запомнились «австрияки» девятилетнему Леле Кассилю.

За австрийцами в Покровске появились пленные мадьяры, венгры, чехи. Ненависти они не вызывали, разве что любопытство.
Едва покровчане начали привыкать к военным сводкам, к рассказам о фронте, как их умы стали будоражить новые понятия: забастовки, расстрелы рабочих, предреволюционная ситуация. А в феврале семнадцатого года из Саратова сообщили по телефону: царя свергли!..

Лето следующего 1918-го Леля провел в селе Квасниковка, отдыхал после нелегкого учебного года. В Покровск он вернулся в августе и не узнал свой город. Базарная площадь перед домом опустела. Базар исчез, а обезлюдевшую площадь скребли метлами бывшие городские богатеи. Среди них был и директор костемольного завода, виновный в памятной аварии. На соседнем по Брешке доме появилась вывеска «ЧК», а из окна на втором этаже пугающе торчало дуло пулемета... Ко всему прочему стало известно, что Покровск вышел из состава Самарской губернии и присоединился к Саратовской. «Давно бы так!» — радовались покровчане.

Неожиданно начались погромы. Если два десятка лет назад дома и торговые лавки евреев громили черносотенцы, то теперь во главе бесчинств стояли люди в солдатских шинелях, и громили они государственные винные и продовольственные магазины.

На Брешке толпа ворвалась в винный магазин, принадлежавший ранее торговцу Емцеву, и стала «бороться с пьянством».
Час спустя вся округа была пьяна. Вино из погребов несли кружками, кастрюлями, ведрами на коромыслах. Что не могли унести — текло по придорожным канавам. Не имевшие посуды ложились на землю и пили вино из ручья. Люди упились, как свиньи, свиньи — как люди. «Большая обвислая хавронья купалась в болоте из мадеры. На углу страдал пестрый боров. Его рвало шампанским».
Большевики пытались навести порядок: уговаривали, требовали, грозили. Наконец, из окна ЧК затарахтел пулемет. Свист пуль сделал свое дело — Брешка опустела.
Жертвой погрома стал лишь один человек: утонул в чане с портвейном.

Перемены в городе продолжались. Мировая война, споткнувшись о пролетарскую революцию, переросла в гражданскую- Мужскую покровскую гимназию соединили с женской... Семья врача Кассиля переехала с Базарной площади на Аткарскую улицу.

Покровск восемнадцатого года — это большой военный лагерь. Обозы с фуражом, провиантом, тряпьем, оружием заполнили городские улицы. По Базарной площади неуклюже двигался вперед- назад броневик, а на берегу Волги красноармейцы тренировались в метании гранат.

Здание гимназии, преобразованной в единую школу, передали под воинские учреждения. Школу перевели в классы бывшего епархиального училища, затем еще куда-то.
«Мы переезжаем из дома в дом,— вспоминал Лев Кассиль учебу тех дней.— Мы переселяемся иногда по нескольку раз в день. Переселением занимаются на большой перемене...
Бывает, что утром мы не застаем школу на вчерашнем месте. И мы ищем ее по городу. Мы волочим по улицам парты и шкафы, глобусы,
классные доски. И навстречу нам двигаются санитары с носилками и катафалки».

В начале зимы восемнадцатого вся семья Кассилей пришла, как и прежде, в кинотеатр «Пробуждение». Здесь Левушка в первый раз увидел не экран, а сцену, и играли на ней настоящие, профессиональные артисты. Ставили «Власть тьмы» Льва Толстого. В зале было холодно, публика сидела с поднятыми воротниками, грызла семечки и радостно аплодировала. Лев Кассиль за¬помнил, что стены кинозала, вернее, теперь театрального зала украшали всевозможные футуристические лозунги, а на самом видном месте были выведены известные шекспировские слова: «Мир — театр, люди — актеры».

С тех пор в Покровске начал действовать постоянный стационарный драматический театр. В неделю ставили не менее трех спектаклей. Идущего с успехом «Поруганного» сменяла «Ограбленная почта», за ней следовала «Судебная ошибка».

Из состава труппы того времени вышло немало известных в ту пору актеров. Антимонов стал киноактером. Он исполнил роль отца Анки в фильме «Партбилет». Заслуженными артистами республики стали Свободин и Данилевская, в Московском театре сатиры успешно играла артистка Яроцкая. Все они стояли у истоков покровского театрального искусства.

В первые годы Советской власти Лев Кассиль некоторое время работал на общественных началах в городской детской библиотеке. Потом он вспомнил: «Меня целиком захватила шумная и деловая жизнь библиотеки. Я целые дни работал там после школы. Я ходил заляпанный краской, клеем, чернилами. Я был нагружен папками и заботами... Мы проводили доклады, устраивали широкие споры о книгах, литературные вечера и утра».
При библиотеке работал литературный кружок, который вы¬пускал литературный журнал «Смелая мысль». Редактором и художником журнала стал Лева Кассиль. Он и свои заметки помещал в журнале вместе со стихами за своей подписью; правда, стихи, как признавался позже, переписывал из календаря.

В семье Кассилей часто гостили родственники из Саратова. Леле особенно нравился двоюродный брат Виктор Перельман, серьезно занимавшийся живописью. Виктор был на тринадцать лет старше Льва, но в общении с ним разница в возрасте как бы исчезала. Веселый, остроумный, доброжелательный, Перельман был добрым другом и наставником Левушки. Под влиянием художника мальчик тоже заинтересовался изобразительным искусством. В пятнадцать лет переехав жить в Саратов и занимаясь там в трудовой школе второй ступени, Кассиль одновременно посещал занятия в Саратовском художественно-практическом институте. Виктор Николаевич Перельман преподавал в этом институте, за¬тем уехал в Москву. Он участвовал во многих крупнейших выставках в нашей стране и за рубежом, его произведения имеются в Государственной Третьяковской галерее, в Русском музее в Санкт Петербурге.

Учась в Саратове, Лев Кассиль был крайне занят, тем не менее выкраивал время на чтение книг любимых авторов, на посещение театров и музеев. Любимым музеем был, конечно же, Радищевский, в экспозиции которого находились произведения великих мастеров всех жанров отечественного и западноевропейского изобразительного искусства.

В 1922 году в Саратове открылся новый музей: «Музей голода». Лев Кассиль некоторое время не решался пойти в этот музей, чтобы не вспомнить того, что пришлось пережить в предыдущем году. Тогда один из руководителей Покровского горсовета заявил: «Голод достиг высшего предела. Голодают девяносто процентов населения. Продовольствия нет. Все столовые закрыты. Съедены все животные — рабочий, молочный скот, суслики, собаки и кошки, люди питаются отбросами, растет людоедство». Кассиль сам читал в газете, что в соседней с Покровском деревне «голодная женщина отрубила от человеческого трупа руки и ноги, которые съела».

«Музей голода» был организован в помещении Саратовского этнографического музея на углу улиц Армянской и Коммунарной. Он должен был явиться хранителем всего того материала, который рассказывал о голоде в Саратовской губернии и борьбе с ним. В музее экспонировались разнообразные виды суррогатов хлеба и пищи, какими питалось голодное население. Лев Кассиль видел хлеб из крапивы, лебеды, арбузных корок, желудей, тальника, тыквенной кожуры, дубовой коры, репейников, даже из белой глины. Был хлеб, замешенный на обычном песке.

С выставленных в музее фотографий смотрели на Кассиля измученные лица голодных детей и взрослых, их исхудавшие с выпирающими ребрами тела, распухшие груды трупов, сваливае¬мых в общие могилы. Кассиля удивило то, что на эти ужасы голо¬да приходило посмотреть ежедневно по нескольку сот человек.

Художественный институт Лев Кассиль не окончил и художником не стал. В Энгельсском филиале облгосархива хранится справка, из которой видно, что Лев Абрамович Кассиль в августе 1923 года был командирован в Москву на учебу на физико-математический факультет Первого Московского государственного университета.

В столице он жил на Таганке, в семье давнего друга своего отца. Об этой дружбе следует рассказать подробнее.
Два молодых человека учились на одном медицинском факультете Казанского университета и дружили настолько крепко, что по окончании учебы поклялись не забывать друг друга. А если у них впоследствии будут дети, мальчик и девочка, то поженят их.

Один из друзей уехал в Покровскую слободу, женился, и у него появился сын Лев (в семье звали Леля).
Второй поселился в Москве. В его семье родилась девочка. Ее назвали Еленой (по-домашнему — Леля).

Двадцать лет спустя высокий, озорной, остроумный Леля из Покровска приехал на учебу в Москву и поселился на Таганке в семье друга отца, у которого выросла стройная с лучистыми каре-черными глазами девушка.
Леля и Лена встретились и, конечно же,— классическая ситуация — полюбили друг друга.

Учась в Москве, Лев Кассиль о литературном творчестве и не помышлял. В гимназические годы он увлекался музыкой, рисова¬нием. Мечтал стать то архитектором, то кораблестроителем, то естествоиспытателем. В столице увлекся «Синей блузой», живой театрализованной, злободневной сатирической газетой. Синеблузник Кассиль был одновременно автором и исполнителем: придумывал и писал лозунги, сочинял и пел частушки, участвовал в репризах и драматических сценках.

Разнообразие, суетность, необычность столичной жизни ошело¬мили юного провинциала. Впечатлений было так много и они казались столь значительными, что Лев Кассиль считал необходимым делиться ими со своими родственниками в Покровске. Письма писались живописным, остроумным, образным языком и читались дома с большим интересом. Младший брат Иосиф подметил, что письма Левушки из Москвы похожи, скорее, на корреспонденции для газеты, если из них, разумеется, убрать все личное. Однажды Ося показал письма брата отцу своего приятеля, сотруднику по- кровской газеты. Письма понравились, и вскоре отрывки из них появились в местной газете как корреспонденции из Москвы.

В январе 1924 года Лев Кассиль пережил в Москве потрясение, о котором тоже написал родным в Покровск. С легкой руки Иосифа оно появилось потом в газете «Саратовские известия». Этим потрясением было посещение Колонного зала Дома Союзов во время похорон В. И. Ленина.

Тогда был 1924 год, и смерть вождя пролетарской революции искренне переживалась россиянами как величайшее горе. Сам Лев
Кассиль, трижды выстаивая очередь в Доме Союзов, даже терял сознание.

Вот отрывок из его письма домой, опубликованного в Сара¬тове: «Дом Союзов. Круглые сутки, днем и ночью, ночью и днем, проходит Москва, проходит республика перед гробом вождя... Про¬ходит, обнажив понурые головы, всматриваясь в дорогие черты, запечатлевая их в своей памяти. А внизу у подножия здания, в темной морозной ночи — освещенная мигающими огнями костров — двойной змеей вытянулась у двух дверей гигантская бес-
конечная очередь. Что им двадцатисемиградусный мороз, жгу¬чий ветер?! Все готовы простоять сколько угодно, лишь бы попасть в Колонный зал, в последний раз посмотреть на него...»

Публикации московских писем Льва Кассиля делались без ведома автора. В 1925 году он написал рассказ «Приемник мистера Кисмиквика», заранее планируя опубликовать его. Посланный в газету «Новости радио», рассказ сразу был напечатан.

Принято считать, что с этого времени Лев Кассиль стал серь¬езно готовиться к литературному труду. Найденный энгельсскими архивистами документ опровергает это утверждение. В сентябре 1926 года Лев Абрамович Кассиль собственноручно написал заявление о переводе его с физико-математического факультета Московского университета на инженерно-строительный факультет Московского высшего технического училища. К заявлению приложено ходатайство Главного управления профобразования РСФСР о переводе Л. А. Кассиля в МВТУ. Значит, публикация первого рассказа еще не определила в его сознании будущую
профессию.

Два года Кассиля нигде не печатали. Лишь в 1927 году ташкентская газета «Правда Востока» опубликовала его очерк, а заодно предложила стать ее московским корреспондентом.
Начав работать над автобиографической повестью «Кондуит», Лев Кассиль решил показать несколько глав Владимиру Владимировичу Маяковскому. Позднее Кассиль вспоминал о посещении великого поэта в конце 1927 года: «Я пришел к обитой клеенкой двери в Гендриковом переулке. На двери была маленькая до¬щечка с именем великого Маяковского. Я вбежал по лестнице, а сердце от волнения скатилось вниз по ступеням. Я позвонил, и мне открыли... Через эту дверь я вошел в литературу».

В январской книжке «Нового Лефа» за 1928 год, издаваемого Маяковским, появился очерк Льва Кассиля «Изустный период в г. Покровске» с подзаголовком «Из материалов к книге «Кондуит». Но в дальнейшем ни одна строка из этого очерка не вошла в текст «Кондуита», да и весь очерк никогда больше не переиздавался. Поэтому я считаю нужным привести его здесь с некоторыми сокращениями.
«Покровск на Волге — столица. Главный город Республики немцев Поволжья... Вывески двойные — немецко-русские. Язык тройной. Вроде одеколона. Украинский, русский, немецкий.
Интересный городок. Летом пыль — жуть. А это было зимой. В 1927 году. Снег был до окон, до крыш, до безобразия.

У Халтурина — это значит, в клубе им. Ст. Халтурина. Клуб совторгслужащих. Раньше назывался приказчичий. Когда переименовали, все думали, что будет вроде ресторана — кабаре. Халтурный клуб.
Клуб — культурный центр города. Напротив маленькая электростанция. Сидишь в клубе, и кажется, будто на пароходе. Гул и трясение. И весь переулок в гуле. На дощечке написано, что переулок Театральный. А на самом деле это «Брешка», или «Брехаловка». Как хотите. В клубе ничего от Брехаловки. Там в клубе библиотечка, журналы первой свежести, чистота, хоркружок и «просьба вытирать ноги»...

Библиотекарша — интеллигентная, в шляпке и валенках — сказала мне: «Приходите к нам завтра. У нас вот тоже кружок есть. Литературный» — и смутилась. Стыдное это слово — литература. Скажет человек, а самому совестно станет.

Кружок по составу оказался такой. Анкеты я не проводил. А так, на глаз. Служащие девицы. Нарсудья. Врач. Учительницы. И одна даже тетка Пильняка (Пильняк Борис — известный советский писатель.— Г. М.). Безрукий немец, страстный шахматист и футболист (фигуры двигает зубами). Поэт-красноармеец, поэт- бухгалтер, местный драматург, автор многих пьес на украинском языке...

Сначала председатель читал свои стихи. Я держался критиком, курил трубку. Стихи были слабые, мученые, как замытая акварель. И рифмы старенькие, глагольные (идут — ведут). Указал на это. А для сравнения — рифму Маяковского. Автор стал спорить. Красноармеец тоже, «Мы,— говорит,— не футуристы, одна непонятность будет. А искусствовед из Наркомзема, злоедущий парень, говорит: «...а вот почему Маяковский совсем непонятен?» (Все обрадовались: уели москвича).

А вы читали его? — спрашиваю.
Пробовали и ни черта не понимаем...
Позвольте, я вам что-нибудь прочту из Маяковского?
Снисходительно согласились.
Комната была небольшая. Голос у меня не комнатный. «Сине-блузый голос». До Маяковского далеко. До волжских водоливов ближе. А они, как известно, с баржи на баржу в половодье выражаются. Без натуги. Вполголоса.
Прочел я «Левый марш» Маяковского. Много раз слышал и усвоил его манеру.
Возбужденные глаза, и слышно, как электростанция гудит. Кончил, у безрукого немца движение... зааплодировать ногами. И вдруг все сразу заговорили смущенно и восторженно.
Да, это действительно другое дело.
Силища какая!
Вы нарочно понятное выбрали!
Но кто-то вспомнил, что «Левый марш» в кружке читали и — «не поняли».

...В Саратов приезжал Маяковский. Весь кружок ездил на его лекции. Ночью возвращались. Многие пешком. Мороз. Семь верст замерзшей Волгой. Приехали туго набитые Маяковским и востор¬гом...
Разные слухи поплыли из Саратова.
Бодро пришел Маяковский в гублит и представился. А там спрашивают:
А кто это такой — Маяковский? И это в гублите-то!
А еще будто ходил он по гостинице «Астория» (теперь гостиница «Волга».— Г. М.) утром в одних трусах. Принимал воздушные ванны. Может быть, это вранье.
Принимал ли Маяковский ванны, так я не знаю, но что баню мне за это в кружке задали, это знаю.
Что же это ваш Маяковский? — укоризненно говорили кружковцы,— нехорошо без штанов-то. И крыть было нечем...
Незадолго до моего отъезда кружок устроил большой литературный вечер в рабочем районе. Я приготовил Маяковского...
Зал громадный. Театр недостроенный. Кирпичные стены. Стропила. Акустика паршивая. И битком. Тысячи полторы. Железно¬дорожники, деревообделочники и костемолыцики.
Прочел с подъемом. Дошло. Шибко хлопали, топали ногами и дружно орали «быс»...
Я научил покровчан читать Маяковского. И я тоже горд. В покровском масштабе».

Лев Абрамович был ярым поклонником и пропагандистом поэзии Маяковского, любил его как талантливого, верного старшего товарища. Письма в Покровск часто украшались описанием встреч с Маяковским. Приведу отрывок из письма Льва Кассиля к Покровским родственникам, который не публиковался еще ни в одной книге. Предновогоднюю ночь 1929 года Кассиль описал так:
«...начали мы встречать Новый год еще 30-го. В этот день исполнилось 20-летие литературной деятельности Владимира Владимировича Маяковского. Мы выпустили стенгазету «20 лет как одна копеечка, или Никаких двадцать».

В Гендриковом было организовано веселейшее торжество, шутейный юбилей... Были и Мейерхольд с Зинаидой Райх, и артисты МХАТа, и крупные гэпэушники, художники, Вас. Каменский и т. д. 42 человека. Вся квартира была обращена в выставку. Книги Влад. Влад., плакаты выступлений, футуристические афиши, плакаты РОСТа работы Маяковского, полицейский архив слежки за «Высоким», альбомы вырезок на всех языках, карта обоих полушарий с указанием мест, где выступал Влад. Влад., и многое еще другое, даже потолки были оклеены... Василий Каменский лихо играл на гармони. Мы исполнили торжественную кантату, сочиненную Семкой Кирсановым. Затем состоялось пародийное чествование. Юбиляр сидел, одев на лицо козлиную маску, и блеял... Замечательные шутливые стихи читали Каменский, Незнамов, Кирсанов. Затем я организовал живые загадочные картинки по цитатам из Маяковского... После ужина, шампанского и фокстрота пели частушки, читали стихи. Под конец и сам Влад. Влад. прочел свои старые стихи. Читал непередаваемо хорошо, чудесно, изуми¬тельно (хотя и пьян был)... Сразу повеяло Историей.

Дурачились мы до четырех часов и до изнеможения». В 1930 году Лев Кассиль становится штатным сотрудником газеты «Известия». Сразу же он начал пробовать силы почти во всех газетных жанрах: рецензии на книги, кино и театральные по¬становки, оперативные репортажи с места событий, путевые очерки, фельетоны, проблемные статьи. Поразительная активность Льва Абрамовича, неутолимая жажда деятельности в соединении с большим талантом дали скорые результаты. Он быстро выдвинулся в число ведущих журналистов крупной столичной газеты.

Работа газетчика позволила Кассилю встретиться, познакомиться и подружиться со многими выдающимися людьми отечественной науки, искусства, труда. Он побывал в доме, затем пере¬писывался с провидцем космических свершений К. Э. Циолковским, встречался с академиком-полярником О. Ю. Шмидтом, с известным летчиком В. И. Чкаловым, сдружился с журналистом М. Е. Кольцовым.

Издательство «Молодая гвардия» выпустило в 1930 году первую повесть Льва Кассиля «Кондуит», «обкатанную» в предыдущем году в журнале «Пионер». Повесть — веселая и поучительная — рассказывала о последних годах существования покровской мужской гимназии. В ее традициях, писаных и неписаных законах отразились консерватизм, насилие над личностью молодого человека, бездуховность народного образования в николаевской империи, хотя далеко не все в нем было так скверно.

После публикации «Кондуита» Льва Кассиля заметили, обратили внимание на его искрометный талант.
Гораздо больший, прямо-таки ошеломляющий успех имела другая повесть Льва Абрамовича — «Швамбрания». После выхода ее в свет Кассиль, что называется, проснулся знаменитостью.
Выпущенная московским издательством «Федерация», «Швамб¬рания» появилась в продаже 18 февраля 1933 года в фирменном магазине этого издательства. Через пять дней Кассиль писал в Энгельс, (так с 1931 года стал называться Покровск):
«Швамбрания» продается во всех крупных магазинах и выставлена в витринах. В магазине «Федерация» от огромной кипы осталась уже небольшая кучка».
Два месяца спустя в «Коммюнике» Международного объеди¬нения революционных писателей, печатавшемся для заграницы на трех языках, в сводке выдающихся событий в советской литера¬туре за последний квартал были указаны «Цусима» А. Новикова- Прибоя, «Поднятая целина» М. Шолохова, «Золотой теленок» Ильфа и Петрова и «Швамбрания» Л. Кассиля. «Швамбрания» писалась как повесть для детей, но взрослые читали ее с не меньшим удовольствием.

Поэт Николай Асеев говорил, что он купил шесть экземпляров повести на подарки друзьям. Последний подарил Всеволоду Мейерхольду. Рассказывали, что известный кинорежиссер Сергей Юткевич бредил «Швамбранией», а писатель Юрий Олеша уверял товарищей, что не успокоится, пока не напишет повесть о детях.

Илья Эренбург в письме своей дочери Ирине писал из Парижа: «Если ты знакома или познакомишься с Кассилем, передай ему, что он написал совершенно замечательную книжку».
Михаил Светлов так восхищался «Швамбранией», что даже «начинал гладить Кассиля от избытка нежности», а Михаил Коль¬цов жаловался, что не может достать «Швамбранию», в то время как все ее уже прочитали.
Прозаик Юрий Яковлев, прочитав «Кондуит и Швамбранию», выходившие уже единой книжкой, отметил в своих записках: «Детский язык — язык Кассиля,— во-первых, достигает высшей выразительности. Он колоритен. Образен. У него своя музыка. Свой цвет. Свой аромат. Он экономен и точен. А главное — он необыкновенно интересен! Когда читаешь, не пропустишь ни словечка! Каждое слово стреляет и попадает в яблочко».

После опубликования «Кондуита и Швамбрании» небольшой город на Волге Покровск — Энгельс стал известен всей стране. Сквозь призму жизни Лели и Оси Лев Кассиль рассказал и о жизни города с 1913 по 1918 годы. Читатели, дети и взрослые, узнали не только о житии покровской гимназии, но и о культуре, медицине, промышленности города, о быте покровчан.

Лев Кассиль неоднократно использовал в своих произведениях покровский материал. Несложно определить читателю, откуда ро¬дом и его «Вратарь республики», хотя автор и не называет прямо имени города. Мы узнаем, что Антон Кандидов и его друг Женя Карасик живут в небольшом городке на Волге против Саратова. Саратов же описан подробно и точно: популярный сад «Липки», памятник Н. Г. Чернышевскому, название улиц и пароходов, проходивших мимо Саратова. Называет автор и известного саратовца народного артиста республики Ивана Артемьевича Слонова.

В родном же городке Кандидова и Карасика, по словам писателя, имеется железнодорожная станция Рязано-Уральской железной дороги. Через Волгу ходит паром — огромным плавающим вокзалом с мощным подъемником для вагонов. Точно такой же паром много лет курсировал между Покровском и Саратовом и между Покровском и Увеком, перевозя за рейс в одну сторону до двадцати восьми железнодорожных вагонов.
В главе «Осклиз» Лев Кассиль рассказал о происшедшем в городе бунте грузчиков. Для их усмирения из Саратова прибыл на пожарном пароходе «Самара» отряд солдат. Бунт такой в Покровске действительно был, а пароход «Самара» плавал в саратовских водах долго, до семидесятых годов.

Еще один намек на Покровск сделал автор в главе «Турманы и змей». Разговор шел о восстании 1917 года в Саратове. Юнкера, выбитые из губернского города, переправились на противоположный берег и т. д.

Автор текста Г. Мишин.
Саратов Сегодня - новости и журнал
Здоровье в Саратове и Энгельсе
волга
Сайт «Волга Фото» Энгельс и Саратов
«Волга Фото Сайт» 2007-2013
VolgaFoto.RU 2007-2013
Документ от 23/07/2019 12:44